Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Un sacrilège, ce visage-là, archaïque, dur comme la pierre, voyez vous, sans chaleur, sans coeur, sans sympathie, sans vie… en un mot, la mort, vous savez, sans espoir de Résurrection[231].

Мистер Зонненшайн, последний в короткой веренице, вышел со словами. — Стоит денег. Стоит денег. Оглянулся через плечо и хотел сказать что-то еще, но дверь закрылась у него перед носом.

Беловласый врезался в Креме, который резко остановился, одной ногой на обюссоновской розе, чтобы сказать, — Ваш мсье Браун, он… типичен?

Тут подошел акулокожий аргентинец, чтобы извиниться и спросить, нет ли среди них мистера Брауна?

— Он прямо здесь… уммф… где-то, сказал беловласый, озираясь поверх их голов. Аргентинец тревожно озирался вместе с ним.

— Вы здесь… по делу? потребовал ответа Креме.

— Мое официальное поручение уже выполнено, ответил аргентинец, — но здесь я с надеждой приобрести что-либо… художественное?..

Креме отвернулся. — Il va sans dire, сказал он, сделав паузу, чтобы хмыкнуть, — comme tout le monde sait bien, les grands tableaux de Goya qu’on trouve dans le Jockey Club de Buenos Aires sont des… faux.[232]

— Производитель дезодоранта воспроизводит в рекламе «Мадонну в скалах», а ты зовешь это… ууупс!

Из-за филенчатой двери показался Ректалл Браун с новой сигарой во рту. Он вошел в зал широкими шагами, огляделся с ожиданием, держа за спиной одну тяжелую руку в другой, а потом поменяв их местами, и миновал Креме и остальных так быстро, что даже их не заметил.

— Производитель слабительного воспроизводит портрет доктора Арнольфини с супругой в полном цвете, и что теперь, это сразу… ууупс!

Из-за филенчатой двери вышел Бэзил Валентайн, остановился, медленно прикрывая ее за собой, пока окидывал взглядом зал, бледный, с губами поджатыми, но вспученными от языка, который ласкал сломанный зуб.

— Слушайте, пойдемте куда-нибудь в укромный уголок, потому что я хочу сказать, что если эту страну и пожирает рак, то это реклама.

Бэзил Валентайн сложил ладони, чтобы закурить сигарету, поскольку рука со спичкой дрожала.

— Но, доктор… Куветли, верно? в Четвертой династии процесс бальзамирования и мумификации…

— Прошу меня на минуту простить… Валентайн с сигаретой, балансирующей во рту там, где он зажимал верхнюю губу пальцем, наблюдал, как он приближается.

— Что стряслось? что происходит?

— Ничего, ответил Валентайн тем же тихим голосом.

— Но что-то есть, вы очень расстроены. Как вы поранились?

— Смехотворная случайность…

— Но вы должны рассказать, что все это значит, сегодня творится что-то неладное…

— Все ладно со всем… что касается вас, быстро ответил Валентайн.

— Ах, но вы не можете…

— Я могу все, что пожелаю, выпалил Валентайн, отворачиваясь от зала.

— Мне в высшей степени тревожно видеть, как вы теряете… видеть вас таким взволнованным, сказал второй, прижатый к стенке. — Это всегда плохой знак.

— Я не терял никакого контроля.

— И вы ожидаете неприятностей?

— Ничего, что бы… с чем я не знаком.

— Вы вооружены?

— Вооружен? Святые небеса, вы думаете, кто-то… покусится на мою жизнь?

— Ах, но не так же громко…

Валентайн попятился от него на шаг. Смерил взглядом с головы до пят. — Какого дьявола все это?.. Вы что, возомнили, что вы здесь должны., следить за мной? Все это, я вас заверяю, продолжил он, — я вас заверяю, это не имеет никакого отношения ни к чему, кроме моих личных дел, вы меня поняли? И тот человек… он начал оборачиваться, кивая через плечо на грузную спину Брауна. Затем вдруг надвинулся снова. — А вы, вы вооружены? потребовал ответа он. В ответ удостоился только улыбки — улыбки, не пошедшей дальше губ, не сдвинулось ничего от кончика бородки до колючих черных глаз. — Отдайте, сказал Валентайн.

— Но если, как вы сказали, все это не более чем личное дело…

— Дай сюда, я сказал.

— Но в подобных вопросах ваш голос не имеет…

— Черт подери! дай сюда, и прекрати… Вена на виске Бэзила Валентайна выступила, застучала. — Мой голос имеет вес везде, где я скажу, заявил он, распахивая смокинг и закрывая фигуру перед собой, когда самозарядный пистолет перешел из рук в руки. — А теперь…

— Ах да конечно, я читал книгу, очаровательно циничную. Написана с такой… свежестью… Куветли пригладил бородку одним пальцем, и Бэзил Валентайн быстро взял себя в руки, застегнув смокинг, и отступил, позволяя вторгнуться человеку, которого они оба вроде бы не знали, — какая наивность, будто возможно вообразить самого автора неспособным постичь полный смысл обмана, заложенного в скандальное поведение, которое он рекомендует, дабы завоевывать друзей и, следовательно, оказывать влияние на людей. Вы так не считаете, мистер… мистер?..

Валентайн ретировался на шаг, на другой, готовый развернуться. Но сказал, — Валентайн. А теперь…

— Разумеется… Куветли ни на миг не отводил колючих глаз от лица Валентайна. — Разумеется, я слепо доверяю вашим суждениям, в подобных вопросах.

— Благодарю, сказал Валентайн, быстро отвесив поясной поклон и извинившись. — Мне нужно ненадолго увидеться с хозяином.

— Разумеется…

— Это не доказывает ничего сверх того, что цель оправдывает средства и что в конечном счете для достижения добра необходимо попустительство, сказал вторгшийся, продолжая с некой прозорливостью то, что он мнил разговором. — Я полагаю, то, что мы зовем успехом в обществе, основано, предположительно, на здравом смысле, вывод столь же закономерный, сколь прагматичен подход современного американского психоанализа, говорил он, хотя тот, к кому он обращался, изучил его лишь кратчайшим из взглядов и теперь стоял, глядя ему через плечо на середину зала, где Бэзил Валентайн столкнулся с Фуллером, который пятился с нагруженным подносом.

— Ты идиот! Идиот!

— Ах да cap, да cap…

— Так, что это значит, обзываешь Фуллера идиотом?

— Ах мистер Браун cap, мистер Валентайн cap…

И если Бэзил Валентайн удивился, Фуллер изумился до глубины души; если Валентайн обескуражился, Фуллера откровенно перепугало это гортанное заступничество из самого последнего источника, откуда они оба могли его ожидать.

Ректалл Браун стоял, расплющив руки на животе одну поверх другой, пряча бриллианты под толстым суставом пальца. И когда глаза Валентайна поднялись к озерам в толстых линзах, где всплыла безрассудная непокорность, Фуллер не будь дураком улизнул.

На зыбких поверхностях голосов, нарастающих, зависающих и падающих, глубоко перекатываясь и угасая, двигаясь размеренными волнами, раскалываясь в конфликте, вокруг двигались фигуры, пока Ректалл Браун одной рукой достал сигару, второй нашел карманный ножик и стоял, ожидая.

— Какую бы игру ты не вел, она уже зашла слишком далеко, наконец произнес Валентайн.

В ответ Ректалл Браун просто посмотрел на него. Начал обрезать конец сигары. Наконец сказал, — Это моя вечеринка.

— Но ты не можешь… не можешь…

— Я не могу что? Браун не отрывал глаз от того, чем