Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— А ты, Митенька, увези меня увозом! Свадьбу-то скоро готовят, на после Петропавлова дня. Батюшка с караульным отрядом опять скоро в Пустозерск идет на полгода, и допрежь того меня под венец поставить хочет. А увезешь — попа сыщешь сговорчива, обвенчаемся, в ноги кинемся батюшке с матушкой — простят!..

Не отстраняя ее, но и не беря в руки, Хабаров охладил девичью страсть словно пригоршней льда:

— В поход опять иду. Новую рать собираю на Каянь. Не до тебя, Алена Акинфиевна, станет теперь.

В ответ она с жаром принялась топить его лед:

— Спрячешь меня до времени, пока вернешься, а я ждать буду!

— Да ведь негде. Не здесь же тебе избушку поставить, — усмехнулся служилец. — Не к самоединам в вежу тебя запихнуть. Не в корельских болотах утаить.

— А в Кандалакше-то, бают, двор себе поставил? — из последних сил надеялась она, рабски заглядывая ему в глаза.

— Прознали уже, — с новой усмешкой качнул головой Хабаров. — Ты, Алена Акинфиевна, как считаешь — отец твой про тот мой двор перво-наперво не подумает? Налетит, пока меня и моих людей не будет, тебя в охапку, а двор, чего доброго, пожжет от обиды.

Девица утерла кулаком слезы, рывком отстранилась.

— Да что ж я. Навязываюсь, ровно холопья дочь, без стыда. Будто соромная девка. — Она гордо вздела голову. — Видно, не люба тебе стала...

— Уж нешто тебе жених так противен? — удивлялся ватажный атаман.

— Век бы не видать его!..

— Кто ж таков?

— Государева тиуна Палицына сын, Афанасий Иваныч.

— Вот чудеса... — закаменев внутренне и наружно, глухо вымолвил Хабаров.

— Зимой с Москвы гонцом от великого князя прискакивал, привозил грамоты тиуну. Тогда и положил на меня глаз. Теперь сызнова примчал, жениться. Заберет меня отсюда навеки... и уж не видеть мне тебя боле, Митрий Данилович. А помнить буду.

Она отступила еще на шаг и поклонилась большим обычаем, глубоко в пояс. Покрыла платком голову.

— Постой, Алена Акинфиевна. — Служилец был удручен и нахмуренно изумлен, почти растерян. — Я же его, Афоньку этого, пятилетним глуздырем помню... В доме Палицына в Москве жил тогда... родней дальней... И он — тебя...

Боярышня невесело усмехнулась.

— Теперь-то он не глуздырь, а дюж молодец. Брови соболины, взор орлиной, ростом мало тебе уступит. И богат, и при государевом дворе служит...

— Ну что ж. — Хабаров справился с собой, повел плечами, будто сбросил что тяжелое. — Попрощаемся, Алена Акинфиевна.

Мягко шагнул к ней и взял обеими руками за голову, поднял лицо. Наклонился к губам. Целуя долго-долго, стянул с нее платок, запустил пальцы в заплетенные волосы, разворошил.

— Сладко-то как... — Алена едва сумела оторваться и замерла с зажмуренными глазами. — Ажно голову повело...

Вдруг прямо над ними взрезало тишину ельника. С тяжелым хлопаньем пронеслось что-то черное и в вышине заграяло мерзким вороньим голосом.

Вскрикнувшую Алену от внезапной жути бросило и тесно прижало к Хабарову. Он подхватил ее на руки, легко поднял и понес. Ей было все равно — куда и зачем, только хотелось, чтобы мгновенья эти никогда не закончились. Чтобы так всю жизнь и прожить, и умереть — уткнувшись лицом ему в грудь, доверчиво отдав ему душу...

Он сорвал с себя епанчу из нерпичьей кожи и бросил на мох под елями. Незаметно, будто сами собой расстегнулись пуговицы девичьей однорядки и петлицы его кафтана.

В безмолвии заповедного ельника было слышно лишь громкое, прерывистое дыхание.

Алена тихо вскрикнула и быстро, часто задышала открытым ртом. Глаза распахнулись широко, одновременно жалобно и удивленно...

— Теперь ты знаешь, что делать?

Так спросил, будто бы ничего и не случилось — ровно, отстраненно.

Алена лежала полубоком, почти на животе, Спрятав лицо в плаще. Молча мотнула растрепанной головой. Он не продолжил, и она спросила:

— Что теперь будет, Митенька?

Хабаров, неподвижно лежавший рядом, откинув на мох правую руку, медленно заговорил:

— Пойди к отцу и проси, чтоб позвали бабу из тех, которые тебя сватали. Пусть проверит, цел ли товар...

Алена сжалась, подтянув колени.

— Коли сумеешь, пригрози, что ежели не скажут Палицыным — сама разгласишь на свадьбе. Если не забоишься... Ну да, чаю, не будет свадьбы. Только имя мое прежде сроку не говори. Вернусь — сам с Акинфием Истратовым потолкую.

— А в черницы меня отдадут, — тихонько всхлипнула она, — грех-то замаливать?

— Невелик грех. Да и не успеют. К Димитриеву дню осеннему ворочусь из Каяни. В монахи так быстро не стригут. А успеют — выкраду тебя из черниц.

— Да ежели не скажут тебе, в какой монастырь меня спрятали?

— Найду.

Алена, приподнявшись, уперлась локтем в епанчу.

— Не ходи в свой поход, Митенька! — От нее повеяло тревогой. — Беспокойно мне за тебя. Сон видела. Будто бы кличут меня к тебе. А я иду, и в церковь вхожу, и вижу два гроба без крышек, бок о бок стоят. Ноги-то у меня ослабли, и меня под руки ведут к тем домовинам. Одна-то пустая, а в другой... ты лежишь... неживой. Хотела я от горя своего тут же лечь с тобой рядом, в пустой гроб... — Она умолкла.

— Легла?

— Из твоего гроба огонь вышел, объял тебя и домовину... А я... проснулась от страху.

— Чепуха тебе снится. А на Каянь мне великий князь велит идти. Если всякий станет от государевой службы отговариваться бабьими снами, знаешь, что будет?

— Что? — наивно спросила она.

— Завоюют нас немцы, литвины и татарва.

Над еланью снова закаркало. Две вороны бранились, кружа низко, ниже верхушек елей. Грай делался все пронзительней и будто нечистым потоком лился на землю. Алена, зажмурясь и прикрыв уши ладонями, подползла к Митрию.

— Погоди-ка, вот я их, чертовок...

Хабаров вышел на середину елани. Алена смотрела, как он неспешными движениями будто снимает с плеча невидимый лук, достает из тулы за спиной стрелу, оттягивает тетиву и целится в ворон. При том что-то негромко говорит им, непонятное ей. Гадкие птицы, разразившись напоследок особенно несносной руганью, улетели.

Митрий вернулся, лег, обняв Алену одной рукой.

— Верно ли люди говорят, будто ты колдовать научен? — спросила она, не зная, что хочет услышать в ответ. — От лопских колдунов будто бы уменье