Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Ну теперь можешь. Никого.

Дерюга тотчас откинулась, и на воле показалась Алена Акинфиевна. Жадно задышала легким ветром, скользившим вдоль реки, перевязала сбившийся платок на голове. Приложила руки к груди, укрытой серой епанчой.

— А сердечко-то трепыхается до сих пор!

Ивашка оглянулся на нее, опять сердитый, и ничего не сказал. Девица и не заметила его хмурости. Успокаивая птицу, бившуюся в груди, как в клетке, дышала и перебирала в уме все случившееся с раннего утра. Как выпросила со слезами и клятвами у батюшки, чтоб отпустил молиться в церковь. Согласилась даже, чтоб ее с холопкой вел под надзором в храм и обратно дворский служилец. А до того почти седмицу просидела в светелке под замком. Не за вину запертая, не за содеянное, о котором с Агапкиной помощью никто не прознал, а так, будто бы батюшке на пару с тиуном, жениховым родителем, в головы пришла блажь скрыть ее от мира до самой свадьбы. Верно, все же углядели отец с матушкой что-то в ее очах, как ни старалась она держать их долу, чтоб не светили бесстыдством... И дальше, как после церковной службы, когда стал расходиться колмогорский люд, выслала вперед себя из храма Агапку, и та заболтала служильца, ждавшего у паперти, закрутила, отвлекла улыбками и срамными ужимками. Алена тем временем, накинув колпак епанчи на голову и прячась средь празднословных баб, поспешила прочь. За церковь, через улицу, мимо дворов, по мосткам над речкой Оногрой, заливавшей по весне Колмогоры. Ивашкина телега ждала в узком проулке, о котором заранее сговорились. Подошла к ней степенно, оглянулась и опрометью нырнула под дерюгу, ужалась между тючками и коробьями.

— Ох и попадет мне за тебя, Алена Акинфиевна! — сокрушенно вздохнул Ивашка.

— От когой-то? Отец-то у тебя с покручениками в становище на море все лето живет. А мать что тебе сделат, коли ты за старшого на хозяйстве?

— А хоть бы от жениха твоего, Афанасия Палицына. Холопам или дворским велит — споймают да намнут мне бока.

— Да кто узнат-то, что я в твоей телеге была? — прыснула девица, вспомнив свою небывалую храбрость, с какой убежала из-под носа батюшкиного служильца, и стыдный ужас, окатывавший ее волнами, когда ехали по колмогорским улицам.

— Кто-нито доглядел. А не доглядел, так сам скажусь.

Отрок решительно шмыгнул носом.

— На что, Ивашка? — ничуть не всполошилась Алена. — Себе же худо сделашь. Промолчи али соври.

— Не по-божески врать-то, — хмурился возница. Круто повернулся к ней: — А коли сбежишь с ним — как смолчу?.. Точно не сбежишь? — буровил он девицу неласковым взором.

— Знай себе гони, — велела Алена Акинфиевна, надменно поведя подбородком. — Не твое то дело.

— Ну, раз не мое, тогда и ладно, — покладисто сказал Ивашка. — Тпру-у-у!

Спрыгнул с телеги и за уздцы стал разворачивать коня.

— Не сбегу я! — испугалась девица. — Не сбегу. Только попрощаюсь с ним! Никогда ведь боле не увижу его... Я же его, Ивашечка, с самых девчоночьих лет насмерть полюбила. Помоги мне увидеться с ним напоследова, Христа ради!.. А дальше уж кончится моя жизнь... — прибавила она тише.

Ивашка без слов вернул коня на прежний путь, вспрыгнул на телегу, отчего-то обиженно дернул поводья.

Алена молчала-молчала и не выдержала:

— Быть тебе попом, Ивашка... чтоб у тебя все по-божески было.

— А что! И буду. Таких, как ты, глупых, уму учить, от дурна отваживать.

— А почему мне помогать взялся? — не сразу нашлась она с ответом.

Ивашка тоже долго думал, потом запыхтел. Алена видела только его спину, но почему-то догадалась, что парень засмущался.

— Была бы ты ровней мне, Алена Акинфиевна, — отрочьим баском проговорил он, не обернувшись, — взял бы тебя в жены.

Девица позади него рассыпалась в звонком смехе. Ивашка согнул вперед плечи, съежился.

— Ох и натерпелся бы от тебя наш брат, Аленка, дочерь Евы. — За суровостью он скрыл уязвленность. — Хорошо, что тебя замуж скоро отдают.

— Молчи уж, пустомеля! — Она замахнулась на него белым утиральником. — Сам не знашь, что плетешь.

Оба умолкли, недовольные друг другом.

В пяти верстах от крайнего колмогорского посада Ивашка загодя спрятал на берегу лодку. Дальше вниз по Двине, через версту, начинались рыбные тони. Была там и тоня Басенцовых. Покрученикам, нанятым отцом для работы, Ивашка, конечно, не сказал, для чего берет карбас, самый малый из всех.

Алена измаялась ждать. То вставала на телеге, всматривалась из-под ладони в речную долгую гладь, то спускалась к самой воде через рослый кустарник, но там видно было хуже. Она присаживалась на корточки и тихо шлепала ладонью по реке, шептала ей, будто ворожила, тревожила речных духов, приманивая того, кого ждала.

— А вдруг они давно проплыли? Пока твой конь еле копытами шевелил, как ледащий...

— Отплытие за час до полудни было оговорено. А сейчас... — Ивашка глянул в небо, определил время: — Солнце на межнике перед летом стоит. Скоро покажутся.

Три темных точки вдали на реке они заметили одновременно. Лодьи шли не на парусах, да и какие паруса, если ветер улегся, как ленивая баба. Но гребли на них сильно, суда быстро вырастали, приближаясь. Ивашка с Аленой уже сидели в карбасе, потихоньку тоже выгребали. Парень стал еще больше сердит и сосредоточен на весельной работе, выверяя расстояния и отыскивая точку схождения с головной лодьей.

Девица в нетерпении вдруг бросилась ему на шею и шумно расцеловала. И сама стала радостная, сияющая, будто бы даже блескучая, как солнечные брызги на воде.

— Ты что! — притворно завопил Ивашка, однако вмиг стал красным от удовольствия.

На лодьях давно увидели карбас и кричали им, чтобы проваливали прочь с пути.

— Ну, Алена Акинфиевна, — краска схлынула с лица отрока, бросившего весла, — объясняйся теперь с ними, как знашь.

Девица встала в лодке и замахала белым платком. На головном корабле, чей нос смотрел прямо на карбас, тоже подняли длинные весла. Остальные две лодьи повернули посторонь и сбавили ход. Борта облепили двинские охочие люди, поморский молодняк, не нашедший себе дела этим летом, колмогорские жильцы. Все таращились на несусветное явление — девицу, взмахами утиральника остановившую посреди великой Двины походные лодьи.

— Зовите мне вашего ватажного голову, Митрия Даниловича! — слегка охрипнув со страху, крикнула Алена.

Хабаров скоро показался на носу, потом