Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Почти все собрали, – один Михаил нашелся что сказать. – Сами понимаете, молва все быстро разносит. Осталось несколько узлов.

– Хорошо, несите в сани. Да одевайтесь потеплее, – сказал Савельев и бросил взгляд на Тамару и Агафью. – Вам надо будет доехать до Пласта, там в ОГПУ возьмете Павла Ермолина. Там же вам скажут, куда ехать дальше.

В горнице, где были дети, Савельев замер и снова поглядел на Тамару.

– Это ваши дети? – спросил он.

Тамара замешкалась, не зная, что сказать, нужно ли было лгать? Заставит ли он их взять с собой? Тогда Савельев, поняв робость и смятение, тотчас отразившееся на лице женщины, сказал:

– Детей можете оставить, если здесь есть кому о них позаботиться.

– Есть! – сказала Татьяна. Савельев бросил на нее быстрый взгляд.

– Даст Бог, через года два-три вернетесь за ними, – мягко сказал он, снова повернувшись к Тамаре. Эта неожиданная доброта карателя, от которого все, напротив, ждали только унижений и упреков, подействовала на Тамару сильнее других доводов, и она всей душой поверила его слову, сказанному, быть может, только с целью ободрить ее в беспросветный час. Если бы не Савельев пришел за ними, а другой, жестокий и наглый человек, такой как Иванов, то лили бы женщины горькие слезы. Удивительно было встретить заботу и человечность в представителе карательного отряда, который, несмотря на злость Тамары (другой бы оправдал свое равнодушие скверным характером раскулаченной женщины), все равно проявил к ней сострадание, он словно глядел сквозь ее раздражение, сквозь ее достаток и видел в ней прежде всего человека, а уже потом богатую казачку – и тем ценнее было его добро. На то и была дана жизнь, чтобы бесконечно удивлять тебя разнообразием характеров и лиц.

Тамара в последний раз подошла к запеленутому Филиппку, который теперь уснул: он все еще горел. Она стала целовать его жарко в лобик и щечки, приговаривая:

– Сладкий мой, уж я ли тебя не любила, уж я ли тебя не лелеяла, уж не любил ли тебя добрый отец, уж он ли не ласкал, не лобызал! Знать, на то Божья воля, и тебе лучше будет с чужими людьми.

Татьяна закутала Филиппка в тулуп и взяла на руки. Агафья поторопила Нюру, и та оделась тоже. Глаза девочки, и без того большие, теперь заполнили все лицо ее. Отчаянная догадка ужаснула ее.

– Маменька, ты нас навсегда бросаешь?

Тамара, которой захотелось удавиться от этого вопроса, с трудом совладала с голосом и как можно веселее сказала ей:

– Что ты, дуреха, куда же я вас оставлю? Нет, милая, вы пойдете в гости к тете Тане, а вечером я за вами приду. Побалакаем только с дядей Савельевым, решим дела наши.

Нюра бросила робкий взгляд на сестру, ища подтверждение этих заверений в ней. И Агафья, сама не поняв как, собрала волю в кулак и последовала примеру матери: на лице ее засияла ласковая улыбка, и она беззаботно произнесла:

– Не кручинься, сестренка, матушка правду говорит.

Нюра кивнула, и Татьяна, неся на руках Филиппка, повела их из дому. Тамара лишь поцеловала дочь на прощание и чуть обняла, боясь излишней лаской напугать ее.

А Агафья была потрясена той бездной чувств, которую она открыла в этот миг в себе. Нет, она была не ребенок! То, как смело она лгала сестре, которую больше не увидит, как умеючи улыбалась ей в лицо, тогда как сердце ее истекало жгучей кровью, – все говорило о том, что она была уже женщина, она была почти что мать. Агафье вдруг представилось, что в ней дремали сокрытые силы, и силы те были безмерные.

Гаврила вышел в комнату в одной рубахе и брюках, когда все уже одевались в теплую одежду. Скрестив руки на широкой груди, он уставился в пол и делал вид, что ничего не понимает, что не видит разрухи, вывороченных шкафов, буфетов, разбросанных дорогих вещей, которые после недолгого размышления Агафья и Семен решились не брать, да так и оставили где пришлось; делал вид, что не понимает, что сейчас навсегда уведут его мать и, быть может, сестру.

Уже надев теплую шубу, Тамара вдруг вспомнила что-то и ахнула, дивясь своей забывчивости. Сделать это нужно было еще до прихода отряда, но она закрутилась и запамятовала под гнетом забот о детях, а теперь сделать это незаметно было никак нельзя. Но выхода не было, потому Тамара вымолвила, обращаясь к Савельеву:

– Я проверю, все ли взяла из горницы.

Он кивнул. Тамара забежала в свою комнату, чуть отодвинула жестяную кровать, и та выдала ее предательским скрежетом. Она подняла одну из половиц в углу и просунула было в углубление руку, но тут нахальный голос раздался над ней:

– Вы что-то потеряли? Дайте мне посмотреть.

Бесстыдный Сашка Иванов нахально склонился над ней, толкнул ее в плечо, отчего Тамара потеряла равновесие и так и села на пол. Другие члены отряда протискивались в комнату. Тамара смотрела на них с выражением виноватым и глупым, а внутри нее рухнула последняя надежда. Сейчас Иванов изымет все их сбережения, а деньги эти были немалые, и теперь точно пропадут они в тайге, не имея ни рубля за пазухой.

– Ничего нет! – зло воскликнул Сашка Иванов. – И что ты задумала, глупая баба? Куда деньги спрятала? – он навис над Тамарой, пока она продолжала смотреть на него круглыми глупыми глазами, не понимая, кто мог выкрасть их сбережения.

– Товарищ Иванов, прекрати, – послышался сердитый голос Савельева откуда-то из толпы.

Ермолины протиснулись в горницу и замерли: до того жалка была Тамара, сидящая на полу, со сбитым платком, выбившимися из-под него волосами, и одновременно безропотно жмурящаяся, будто в ожидании удара от Иванова. Первым очнулся из забытья Гаврила. Он быстро подошел, оттолкнул Сашку, а затем поднял Тамару на ноги. Иванов, еще не понявший перемены, произошедшей в Ермолине, попытался отшутиться:

– Что, брат, остаешься здесь один хозяином? Целый дом твой!

Вдруг Гаврила посмотрел на него не тусклым взглядом, а глазами, полными ненависти, и, ничего не ответив, быстро ушел в свою горницу. Но Тамара и Агафья уже кляли его про себя за то, что он выкрал деньги и оставил мать и отца голыми: только Гаврила мог подглядеть, как отец прятал их, и забрать все их накопления.

А Агафья, полагая так, виня его, все же думала про себя, что эгоизм и радение за собственную шкуру в ней победили и что она, быть может, ничем не лучше предателя-брата; вся разница была только в том, что она