Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– В твои лета мы с Ольгой уже ждали Анечку, – ответил Василий, и рот его растянулся в широкой добродушной улыбке. У него были большие чистые глаза и огромные торчащие в стороны уши. Когда он улыбался, а еще больше, когда заливисто смеялся от всей души, лицо его принимало наивное, даже глуповатое выражение, – он прекрасно знал об этом смолоду, но ничего не мог с собой поделать. Чем более умным старался выглядеть, тем большей глупостью и простодушием сияли открытые искренние глаза. Потому Василий давно смирился с этим и не старался выглядеть умным, решив, что ум не согласуется с его лицом и нравом. Но все это был обман, хотя и невольный: кто знал Василия близко, понимал, что человек этот был далеко не глупым, а во многих вопросах и более толковым, чем большинство его собеседников.

– Молодо-зелено, погулять велено, – отшутился Федор, сказав, конечно же, совсем не то, что было у него на уме и тяжким грузом давило на сердце. Лицо его, спокойное и суровое, вновь стало закрытым и не выдавало кипящих в нем чувств.

Дома работы было невпроворот: разгружали мешки с картофелем, высыпали его на брезент под навесом и сразу перебирали, сортируя на крупный – для еды, средний – для семян и мелочь – для корма скотине. А затем таскали мешки с отобранным картофелем в зимний погреб, расположенный в ближнем сарае.

Оксана, женщина большая, дородная, с широкой спиной, доила корову, пришедшую с поля. Привыкшие к тяжелому труду отекающие пальцы быстро сжимали и тянули тугое вымя. От ведра с молоком шел пар и ни на что не похожий запах глубокой сладости.

Ей было всего пятьдесят лет, но она выглядела старше из-за излишней полноты: большая шея ее сливалась с многократным подбородком, рядами спадавшим вниз, кожа, хоть и не была морщинистой, казалась старчески толстой, уплотненной, а веки безжалостно отекали, уменьшая разрез глаз. Она ступала тяжело, словно не совсем владела своим телом, и по шагам и движениям ее лучше всего ощущалось, что полнота не только делала ее дурнее, но и вредила здоровью.

В перерывах между делами по хозяйству они успевали перемолвиться друг c другом, рассказать, как прошел день. Оксана зачастую рассказывала сыновьям и невестке новости, какие успевала перехватить от соседок.

– Арина-то Котельникова и Арсений Котельников, – говорила она, освободившись от дойки, – оказывается, вступили в инициативную группу. Мать Аринки рассказала, председатель ее вызвал и давай, мол, так и так, уговаривать ее, склонять. Говорит, мол, ты молода, красива, школу закончила, за словом в карман не полезешь, в общем, девка бойкая, за тобой люди пойдут. Уж как она боялась и отнекивалась, мол, на такое дело люди нужны опытные. А председатель ей говорит, дескать, нет, нужны всякие, и даже наоборот, молодежь и нужна. Мать уж вздыхает, вроде бы и рада, а вроде бы и нет. На ней ведь и школа вечерняя, стариков учила грамоте, так еще теперь вот и инициативная группа, да работы еще сколько в колхозе. Аришка в школу уже не успевает и заглядывать… а в общем, зубами скрипит, но справляется.

Федор носил тяжелые мешки и не подавал виду, как внимательно он впитывал в себя каждое слово матери. Василий улыбался своей чистой глуповатой улыбкой, но и он внимал каждому слову, однако по другой причине, своей собственной.

– Так и получилось у нее убедить кого-то? – спросил он, когда Оксана, вздыхая и охая от того, как сбивалось ее дыхание от столь длительного рассказа, замолчала.

– Уже Савельевы и Котельниковы по улице Вишневой и Речной, восемь дворов итого, вступили обратно в колхоз.

В Косогорье только и жили, что Котельниковы и Савельевы, но дворов было очень много. Так исторически сложилось, что хотя жители были уже давно не родственниками, но все же носили одни и те же фамилии. Сами они про себя предполагали, что когда-то давно произошли от двух семей, но история хранила молчание, и доказать что-либо точно было уже никак нельзя.

В 1927 году здесь был основан один из первых колхозов Белорусской ССР, в который вступил почти весь поселок, вступил добровольно, потому как уж очень привлекательными были речи агитаторов. Люди, одухотворенные надеждой, охотно соглашались на коллективизацию. И хотя в последующий год результаты деятельности колхоза не только оправдали, но и превзошли их ожидания – прибыль делилась поровну между всеми участниками, – медленно стала нарастать среди колхозников обратная волна. Воду мутили кулаки, а более всего из них – Тихон Александрович и Лука Яковлевич, боявшиеся не только утратить свое влияние среди жителей поселка, но и стать неконкурентоспособными в условиях соперничества со столь сильным колхозом.

Усугублял положение дел тот факт, что обещанная техника не закупалась и не поступала в колхоз: агитаторы перестарались и скрыли от доверчивых жителей правду, умолчав, что это никак не могло произойти в один год: собственного производства тракторов и сельхозтехники в СССР практически не существовало, как и в дореволюционной России, а закупка дорогостоящей импортной техники из Америки не могла произойти сию минуту. Это привело к тому, что уже через год многие дома, сговорившись, стали выходить из колхоза. Происходило это не только в их поселке, но и в других колхозах Беларуси. Савельевы, Василий и Федор, тоже вышли из колхоза, повинуясь общему движению: куда все, туда и они, – потому как не могли отстать от других, им казалось, что если бы они поступили по-своему и остались в колхозе, то предали бы общий интерес.

Уже несколько позже они поняли, что выходить было не обязательно: часть дворов так и не двинулась с места. Среди преданных советской власти оказалась и семья Арины. Поговаривали, что и они бы вышли, но Арина так разъярилась на это, что матери и отцу ничего не оставалось, как уступить образованной – по их меркам – старшей дочери.

– Чудные дела творятся, – заметил Василий матери. – Неужто все так и будут то вступать, то выходить, то опять вступать в колхоз? Ужели не надоело им?

– А я так думаю, раз уж вышли, так вышли, – сказала Оксана, поведя рукой куда-то в сторону, словно отмахиваясь от навязчивой советской власти.

– Если можно не вступать, то и не надо, – согласилась Ольга.

Василий вдруг чуть подмигнул брату, который проходил мимо него с мешком на плечах, и сказал, совершенно меня тему разговора:

– А что, стало быть, Арина с Арсением сдружилась только потому, что они агитацией занимаются? Свободна она, получается?

Федор не ответил, лишь уголки губ его чуть потянулись вверх, словно он пытался скрыть довольную усмешку: и он об этом уже подумал!