Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

выходила в глазах людей чистенькой, незапачканной и никто не станет укорять ее, когда пройдут дни, месяцы, годы после этого злосчастного дня. Да, она будет жить с этим. Она будет жить и знать, что когда-то она, здоровая, крепкая, взрослая и сильная, отправила немолодую мать одну в свирепую уральскую вьюгу, тогда как справедливее было бы ехать ей самой, а Тамару оставить в Кизляке.

Нет-нет, она останется: так тому и быть. Кто бы на ее месте поехал на верную смерть? Она ведь была еще совсем ребенок, дитя, что можно было ждать от нее, что требовать? «Как легко, однако, было себя оправдать», – с ехидством подумала Агафья! Но ведь только что она видела себя совсем другой, намного старше, чем была, разве не так? Что же это такое? Быть может, этот миг мучительного выбора есть соломинка, за которую нужно ухватиться; быть может, это есть невероятная возможность проявить себя, поступить не так, как поступили бы на ее месте другие, – хоть и сулила эта соломинка лишения и муки. А что же Семен? Как оставить его? Лишь только он почувствовал, что она не едет, как в нем вместе с напряжением и жалостью к Тамаре утвердилось странное спокойствие, выражение какого-то глубокого счастья, которое она наконец предрешила за них двоих. Как теперь уничтожить в нем этот покой? Мысли быстротечной чередой сменяли друг друга с тем только, чтобы повториться вновь. Внутри нее все кипело, но в то же время такая упрямая холодность сковывала члены, что уж Агафья знала наверное, что ленивое тело ее, как и слабый дух, не способны на поступок.

Как бы ни хотелось отложить час расставания, но он настал. Все люди, бывшие в доме, вышли на улицу, куда Михаил уже вывел лошадей с санями. Со всех сторон к дому стекались люди с угрюмыми лицами, чтобы поддержать Тамару.

Метель развеялась в воздухе, облака истончились, и снег теперь ерошился на дороге пышным покрывалом. Мороз обжигал щеки, но вьюга уже не царапала кожу.

Меж тем Семен, уже несколько дней томимый напряжением неизвестности, не понимая, как поступит его возлюбленная, теперь радовался про себя согласию Агафьи остаться и был за нее покоен: если сама мать приказала ей не следовать за ней, значит, она не последует. Он нес огромный узелок Агафьи на плечах. Ермолины, Акулина, теперь завывающая от горя, прощались с Тамарой, жадно обнимая ее тугой, закутанный длинной шубой, стан. И вот уж Михаил хотел было подсобить ей взлезть на сани, как Гаврила протиснулся сквозь толпу к матери.

Она взглянула на него, холодея внутри и не ведая, что ждать от него: пришел ли он с упреками или одумался и пришел проститься? Но Гаврила пришел не с тем, чтобы проститься: на спине его висел тугой узел его собственных пожитков. Он быстро взгромоздил его в сани.

– Что ты, Гаврила, – попытался было остановить его Михаил, дотрагиваясь до плеча юноши, – тебе не нужно ехать.

– Не нужно ехать, но нельзя остаться, – сказал просто Гаврила, и вдруг впервые за все утро обветренное лицо его чуть тронула улыбка.

Агафья смотрела на брата жадными глазами, ловя каждое движение мускулов на его лице, которое наконец стало знакомо ей: это был тот самый Гаврила, железный Гаврила, никогда не выходивший из себя Гаврила, всегда бывший опорою своей семье.

– Гаврила, послушай дядю, – заунывно и слабо взмолилась Тамара, – ведь я всем приказала остаться. Ни к чему вам пропадать.

– Нет, маменька, я не останусь, – также немногословно, но твердо ответил Гаврила, и было ясно, что решения своего он уж не изменит. Он помог матери взобраться на сани и сам прыгнул следом за ней.

Отряд во главе с Савельевым стоял в стороне; кто-то хмуро глядел на проводы, кто-то радостно ухмылялся, как Сашка Иванов: люди как люди, все были разными – кто с червоточинкой, а кто и с крепким стержнем.

Гаврила взял поводья в руки, и кони, чуть фыркнув, тронулись. Он прощупал еще раз карман внутри тулупа: все накопления отца и матери были в нем. Груженые сани тяжело тянули оглобли, ударяя по жилистым бокам, но лошади терпеливо ступали по высокому снегу. Тамара на санях, обернувшись к людям, замерла, словно снежная баба, спрятав руки в рукава. От саней тянулись длинные чуть колеблющиеся ленты на снегу, словно маня за собой.

Агафья, жадно глядящая на мать и ни разу не моргнувшая в эти несколько минут, вдруг вспыхнула, жар пролился по всему ее молодому телу, особенно горели кончики пальцев и почему-то – корни волос, будто кто-то накалял ее, испепелял ее, имея цель расплавить ее всю. Неожиданно она выхватила из рук Семена свой узел, взвалила на крепкие плечи и, оборачиваясь спиной к удаляющимся саням, а лицом к Семену, вымолвила, делая шаг назад:

– Прости, Семен, знать, на роду мне другое написано. Не могу, и все тут. Если я останусь, то иссохну душой. Лучше прожить коротко, но живой. Прости.

Сказав это, она повернулась и побежала как можно быстрее, но узел тянул ее, а ноги утопали в снегу, и лишь то помогло ей, что Семен растерялся и несколько мгновений не шелохнулся, пока Михаил не толкнул его в бок:

– Что стоишь, увалень!

Тогда Семен очнулся и побежал вслед за ней, Михаил – вдогонку. Странное дело, впоследствии и Семену, и Агафье, когда они вспоминали эти минуты, всегда казалось, что те несколько мгновений, пока она прощалась с ним, длились целую вечность: они помнили выражения лиц друг друга, изумленные глаза, поднятые брови, помнили тоску, струящуюся между ними, и каждое слово, произнесенное ею. А вот изнурительный и медленный бег к саням, казалось, промчался за один миг, хотя он, напротив, длился долго.

Поймали бы мужчины Агафью и не дали бы ей догнать мать, но Тамара быстро кинулась к Гавриле, выхватила у него поводья, он же спрыгнул с саней и что было мочи побежал навстречу сестре. Семен догонял ее, и уже казалось, что вот-вот ухватит, но Гаврила у него перед самым носом выхватил узел Агафьи, бросил в сани, а затем утянул сестру и сильными руками закинул ее в сани. А уж после быстро запрыгнул сам.

Семен, словно зачарованный, остановился, тяжело дыша. Михаил догнал его и принялся ругать за промедление, но тот не слышал ничего – видел только ее большие миндалевидные глаза, смотрящие на него с решимостью, а в ушах звенели ее слова: «Лучше прожить коротко, но живой».

Робкий солнца луч прорезал прохудившиеся облака и осветил виляющие, но