Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

и руками, в телогрейке, измазанной сажей. Его решительно сжатые губы указывали, что он был готов до последнего биться с бушующим пламенем за жизнь любимой девушки. Вслед за этим тяжелый грохот разнесся по округе, догоняя спасшихся, – то рушились прогоревшие балки и провалилась следом горящая крыша.

На месте уже был сотрудник ОГПУ, который не выезжал из поселка, не успев еще поймать преступников, совершивших поджог домов. Он выслушивал взволнованных доярок с измазанными лицами, наперебой рассказывавших ему о том, что предшествовало поджогу.

Мать принялась ругать дочь на чем свет стоит:

– Ах ты окаянная, ты куда бросилась в самый пожар? Ты о матери подумала?! Сколько я за тебя могу переживать: то школа, теперь изба… Изба! Изба сгорела… так ты решила, что и этого мало, решила погубить себя? До чего поперешная девка…

Арина не отвечала, все кашляя и прижимаясь лицом к телогрейке Федора, с которым в последние несколько дней у них совершилось молчаливое объяснение: где бы она ни была на пепелище, он был рядом, помогал ей, тихо отстранял ее, если она бралась за что-то тяжелое, и сам нес тяжесть, поддерживал ее, если она спотыкалась. Арина, до того не замечавшая Федора, с удивлением наблюдала, как он неожиданно проникал в ее жизнь, в ее поступки, в ее тайные мысли.

Если раньше ей нравился красавец и балагур Арсений, не обращавший на нее никакого внимания, то теперь она увидела, что полюбить можно было и совершенную противоположность Арсению: человека скромного, неказистого, но сильного духом и телом, такого человека, который в час нужды всегда подставит свое плечо, – стоит только дать воображению бескрайнюю волю, свободу от девичьих романтических мечтаний. И то, как Федор нашел ее в совершенной тьме, когда она начала терять сознание от гари, не ведая, где выход, когда уже упала на колени и не чаяла выбраться из горящего коровника, как легко он вынес ее на своих сильных руках, – покорило ее необузданную душу. В эти мгновения, когда дым раздирал легкие, а гарь застилала глаза, она осознала, что перестала сопротивляться новому робкому чувству, зародившемуся в ней всего несколько дней назад, перестала сопротивляться любви Федора и даже наоборот – ощутила, как вся проваливается в кружащий голову туман его обожания, позволяя ему навеки опутать свое сердце.

Глава шестая

Глухая ночь разлилась по Косогорью – ни животное, ни человек не издавали ни звука, все дома уснули, холодный воздух наполнился студеной влажной свежестью, хоть и пропитанной еще дымом и гарью после пожара в коровнике, но уже настолько разнесенной ветром, что едва уловимой, едва осязаемой. До рассвета было еще далеко, и на горизонте, где ночь смыкала зарницы, не колыхалась и тончайшая линия света. Лишь в одном доме, большом и просторном, в одной из горниц слабо горела свеча. Это был дом Луки Яковлевича, у него заседали Алексей Котельников с сыном, Савельев Петр с двумя сыновьями, Савельев Иван и сыновья самого Луки Яковлевича – Андрей и Матвей.

– Что ж Тихон Александрович? – спросил Лука Яковлевич у Котельникова. Это был невысокий, но крепкий, полнеющий человек сорока лет, с большими сильными руками и несоразмерно широкими для такого небольшого роста плечами. Большие карие глаза его, живые и проворные, ловко бегали по лицам окружающих, выглядывая из-под густых черных бровей, как бы придавленных вниз и нависающих над веками, отчего у лица его всегда было грозное, хоть и живое выражение. Сейчас, в полутьме, когда ночь набрасывала на всех жуткие тени, в лице его угадывалось что-то необычайно сумеречное и зловещее.

– Обещал прийти, – ответил Котельников.

– Не нравится мне, как Тихон Александрович в последнее время ведет себя. Отнекивается, отказывается…

В этот момент кто-то постучал в дверь, запертую на крючок. Андрей Лукич прошел в сени и тихо спросил, кто пожаловал, а затем отпер дверь и впустил высокого худого старика с длинной серебристой бородой и густыми белоснежными бровями, вихрами спадающими на глаза. Лицо старика, неестественно вытянутое, смолоду, сколько его помнили, имело вечно недовольное обиженное выражение – с опущенными уголками рта и выпяченной нижней губой. В руках у него был посох, на который он опирался при ходьбе.

– Тихон Александрович, наконец-то пожаловал, – сказал Лука Яковлевич. – Мы тут с ребятами обсуждаем, как дальше действовать. Листовки печатали, раскидывали по дворам, мужиков долгами стращали, председателя постращали чуток…

– И не только его, – усмехнулся, перебив отца, Матвей. Лука Яковлевич метнул на него холодный взгляд.

– Коровник вот сгорел. Но крестьяне все одно вступают обратно в колхоз. Нужно что-то другое… Как заставить их одуматься? Ведь это же зло, колхоз – это зло… Отнимают имущество, присваивают себе результаты труда, крестьянин сам себе больше не хозяин, земле своей не хозяин… Что творится, я ничего не понимаю… По своей, по доброй воле ведь вступают… Никто не гонит туда.

– Вот что, Лука Яковлевич, я хотел тебе сказать, – перебил его Тихон Александрович. Он сидел теперь на стуле прямо, возвышаясь над остальными из-за своей статности, лишь только руки его с переплетенными выпуклыми жилами, пигментными пятнами и утолщенными ногтями на пальцах, которые он сложил смирно на колени, дрожали против его воли. – Мы об листовках речь вели, об долгах. Но об поджогах речи не было. Я на то своего согласия не давал. Не по-божески это, ведь кто-то мог сгореть… Дети, старики могли погибнуть!

– Ежели по-твоему делать, то нам хоть сейчас бросать свои дома и хозяйства и в Сибирь бежать, – ответил Лука Яковлевич, сильно сдвигая брови, отчего лицо его, и без того напряженное, теперь приняло злое выражение, глаза его так и метали молнии, но больше всех доставалось Тихону Александровичу. Он уже жалел, что позвал соседа-кулака: теперь от него было никак не избавиться, а доверять ему было опасно. Какой серьезный промах! Мысли эти заставили его на несколько мгновений замолчать и только тяжело сопеть, но затем он собрался и продолжил: – потому как тогда… тогда колхоз вытеснит нас с тобою.

– Да и раскулачат еще раньше, – добавил Андрей Лукич.

– Нет, Тихон Александрович, двое не один, свое не отдадим! – Лука Яковлевич проговорил последние слова с особенной угрозой, и стало ясно, что он, быть может, готов умереть, но не уступить советской власти.

– То, что раскулачат, это еще бабушка надвое сказала, – промолвил Тихон Александрович. – Но поступать надо по божеским законам, ибо по ним судить будут там, – он перстом указал наверх. За свою жизнь он многих вогнал в беспросветные долги, всегда следовавшее из этого пьянство и раннюю смерть, не жалел мужиков, скупо платил