Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

повисли на его огромных плечах, и он по-богатырски откинул их в стороны. Матвей тем временем локтем сжал Арине горло, а другой зажал ей рот, из которого исходили сдавленные глухие крики, больше похожие на писк. Она изо всех сил пинала его каблуками сапог по голеням, он стонал, но терпел, еще сильнее сдавливая ее горло, – она задыхалась и переставала бить его.

Пятеро мужчин – все, кроме Матвея, – снова и снова пробовали схватить Арсения, но он снова и снова отбрасывал их на землю, пока наконец Лука Яковлевич не выхватил из куртки наган и не нацелил ему дуло в грудь. При виде пистолета Арина изо всех сил попыталась вскрикнуть, выпучив безумно глаза, но сквозь шершавую ладонь Матвея издала только протяжный стон. Арсений застыл, не сводя глаз с нагана; Лука Яковлевич зло засмеялся, и рот его исказился в хищном оскале:

– Что, выкусил, богатырь земли русской? Давай, давай, быстро в сбор.

Арсений чуть поднял ладони, показывая, что не сопротивляется, и стал пятиться назад, ко входу в сбор. В этот миг Арину поразила стойкость ее товарища: когда она, казалось, обезумела от страха и не владела собой, лицо Арсения было так насмешливо-покойно, словно он каждый день сталкивался с нападениями и каждый день судьба его висела на волоске – странно было увидеть такую волю в красавце и любимце девушек. Выходило, что она совсем не знала Арсения. Его самообладание придало Арине сил, и она тотчас внушила себе, что так будет лучше всего – не унизиться до мольбы, не унизиться до отчаяния. Все это происходило в считаные доли секунды, которые, казалось, длились целую вечность. Алексей Котельников не выдержал того, что Арсений слишком медленно пятился назад и стал толкать его с силой в дверь. Бандиты прошли за ним, грубо толкая Арину тоже.

В сборе стоял полумрак, к которому глаза были непривычны после улицы, лишь струи серого света проникали внутрь сквозь полуразбитое стекло высокой башни в крайнем углу храма. В этом сером свете кружилась многовековая пыль, потрясенная внезапными непрошеными гостями. Внутри не было ни скамеек, ни алтаря, ни картин – все было разграблено еще до революции, только в одном месте валялась топором разломанная на две части перевернутая дубовая лавка, покрытая слоем пыли, ее должно быть, готовили к тому, чтобы увезти на дрова, но по какой-то причине бросили здесь. Алексей Котельников перехватил Арину у Матвея и сжал ее жадными руками, одновременно нашептывая ей в ухо своим морщинистым ртом такие грубости и непристойности, что она оцепенела от ужаса.

Несколько секунд промедления растянулись в гнетущую вечность. Бандиты всматривались в лица пойманных, привыкая к темноте и часто моргая. Внезапно Арина с новой силой ощутила всю бессмысленность происходящего: зачем это насилие, зачем надругательство, когда советская власть давно утвердилась по всей российской земле, будущее было неизбежно, как и совершенный развал устаревших устоев? Так зачем погибать во цвете лет, еще и в зверских муках, во имя чего? Жгучая обида заполнила легкие, и ей безудержно захотелось кричать, чтобы вразумить насильников, но кто-то будто сдавил горло, и она не проронила ни звука: как же смехотворно было бы теперь говорить что-то этим зверям, – а она не чувствовала, чтобы они были людьми, – распылять на этих чудовищ человеческие слова! И тут только до сознания дошло, что эти кулаки и подкулачники с оружием в руках, ополоумевшие от безысходности, смотрелись жалкими и трусливыми. Гиблым было их дело. Но за что же им с Арсением пропадать? Как быть? Как спастись? Нет-нет, спасения быть не могло, ему просто неоткуда было прийти, живыми их не отпустят.

И тогда пришел один-единственный выход: на Арину нашло совершенное отупение, мысли и переживания были обесточены, туман застил широко распахнутые глаза, и вдруг она увидела все как бы сверху, со стороны – видела свою испуганную, жалкую фигурку, сжатую в тисках рук злодея, видела Арсения, не мигая глядящего смерти в лицо. Да, ее душа готовилась навсегда вылететь из хрупкого тела, сказав земле: «Не успев пожить, я уже отмучилась…»

Прошло две бесконечные минуты после того, как Василий велел брату забыть Арину, и вот Федор неожиданно остановился посреди поля, а за ним остановилась и лошадь. Он бросил на Василия пронзительный взгляд, чувствуя, как кипяток взбурлил в жилах, как голос разума воззвал к нему, прожигая насквозь липкую паутину ревности. Федор бросился к седлу и вскочил на лошадь.

– Ты что? – спросил Василий.

– Что же это я в самом деле? Что же это мы? – не своим, а каким-то чужим, грудным голосом проговорил Федор. – Ведь это же Ариша! Ежели он с ней что сделает?

Не успев сказать это, он поворотил коня, тогда Василий бросился следом за ним.

– Стой, подожди, я с тобой! Да подожди же!

Когда лошадь остановилась, Василий запрыгнул на нее, сел позади брата, и они пустились вскачь по направлению к сбору.

Так случилось, что за несколько минут до избиения Арсения и Арины отец Михаил и Никита прошли отмеченный ими участок тайного хода и достигли сбора, вышли в тайную комнату за разграбленным когда-то алтарем, ту самую комнату, в которой священник бывал прежде. Они вошли было в зал храма, как услышали голоса. Тогда отец Михаил жестом приказал Никите сохранять молчание и тут же увлек обратно в комнату; лицо преобразилось, ни тени улыбки не осталось на нем, кровь отхлынула от щек, кожа стянулась и стала мертвенно-бледной, как полотно, на котором особенно ярко чернели брови и борода. Никита с изумлением смотрел на отца, который буквально несколько минут назад шутил и смеялся, радуясь, что они все-таки выбрались из подземелья целыми и невредимыми. Но теперь, когда толпа лихих людей ворвалась в храм, отец Михаил сказал тихо сыну:

– Держи факел и спускайся обратно, беги в село, зови первого, ко-го увидишь, на помощь! А затем к председателю, и его зови. Всех зови.

Никита кивнул и стал было спускаться по высоким ступенькам вниз, в мрачное и сырое подземелье, но неожиданная мысль остановила его:

– Батюшка, а как же ты? Ты будешь осторожен?

Тогда отец Михаил нашел в себе силы натянуть быструю улыбку на лицо.

– Все будет хорошо. – И он в воздухе перекрестил встревоженного сына.

Когда Никиту поглотила тьма, а удаляющийся свет факела, пронзающий черноту как шлейф, стал мерцать и блекнуть, отец Михаил закрыл на миг глаза, а затем решительно вышел к бандитам, и эта решимость пробудила в нем безусловную веру в то, что все, как он и сказал сыну, удастся. Он сразу увидел,