Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Это будет радостный труд, – говорил Фатеев, – а жизнь станет богатой и счастливой. В колхозе каждый будет занят каким-то одним трудом: кто-то будет работать в поле, кто-то будет ухаживать за скотом или работать на других работах. Труд будет оцениваться и оплачиваться по трудодням. Урожай хлеба и других культур будет делиться на трудодни, а затем распределяться справедливо между всеми колхозниками. Да, главное: кроме этого будет оплата и деньгами, вырученными от продажи хлеба государству. Чем больше колхоз будет выручать денег, тем больше будут получать колхозники.

– Ну признавайтесь, кто надумал объединяться в колхоз? – спросил Дмитрий Солонков, и простое узкоскулое лицо его имело выражение такой открытости и простоты, что собравшиеся и не думали относиться к нему со злостью и предубеждением, хотя речи агитаторов они встречали всегда настороженно.

Неожиданно – в первый раз в ответ на этот вопрос – раздался голос из толпы:

– Чать, мы вступим.

Это говорил Федотов-бедняк, у кого все хозяйство было – одна старая корова и куры; лошадь померла несколько лет назад, и он так и не накопил средств на покупку новой. Мрачное, побитое жизнью лицо его с широкими бровями над когда-то зелеными, а теперь бесцветными и пустыми глазами имело выражение смиренное и вместе с тем до того угрюмое, что одно его скупое слово казалось равным истинной клятве. Нищая и многолюдная семья его стояла за ним и так же угрюмо прожигала взглядами агитаторов.

– Вот это я понимаю! – радостно заговорил Солонков. – Вот это вы, Матвей Иванович, молодец, вот это вот… – от волнения он сбился.

– Хвалим за смелость! – поддержал его Фатеев.

Другие жители смотрели на агитаторов, недоверчиво надув щеки и опасливо переглядываясь. Они искали глазами Федотова-кузнеца, самого богатого хозяина на деревне. Слух о поджогах первых дворов, вступавших в колхозы, дошел до этих мест, и хотя мысль эта, переложенная на добряка-кузнеца, казалась чрезмерной для него и столь маленькой деревни, а все же в умах людей бродила тревога: как поступит он, когда советская власть придет теснить его? Как отнесется к тем, кто примкнет к ней, не начнет ли мстить?

В тот день три двора дали обещание вступить в колхоз, когда он будет организован, а под конец дня присоединился еще и четвертый двор. Все время собрания чуть поодаль стоял маленький худой мужчина в большой фуражке, издалека напоминавший юнца; лишь только вглядевшись в него вблизи, под русой короткой бородой можно было увидеть лицо, испещренное тонкими нитями морщин. Голубые глаза его светились яснее, чем глаза остальных людей, и потому казалось, что всеобщая темнота коснулась его не так глубоко, как других жителей с их вытянутыми хмурыми лицами, с морщинами, слишком рано впечатанными в кожу даже у молодых, в носогубном треугольнике и двумя складками на лбу около бровей – из-за вечно насупленного вида.

Это был Елисей Федотов, кузнец, он же и местный богатей. Несколько поколений назад, когда деревню только основали, его предки завели кузню и с тех пор выделялись среди других казаков, которые, напротив, все мельчали, пока вконец не обнищали и уже в начале двадцатого века перестали нести воинскую обязанность, как другие уральские казаки, – не было необходимого достатка, не было лишних лошадей, а значит, они лишились и царского жалованья.

Однако семья Елисея не выделялась бы теперь среди других дворов столь разительно, если бы не дед Елисея – Макар Сергеевич – прыткий, скупой, прескверного нрава старик, подмявший под себя казаков, ссужая им излишки хлеба и требуя возвращение долгов землей, когда те не могли расплатиться зерном. Так постепенно наделы жителей сокращались, а надел Макара Сергеевича рос и ширился, пока не достиг тридцати десятин. Тогда-то он и построил новый просторный дом на заимке, в полях, подальше от всех, чтобы было удобнее ездить на пашню да в стороне от чужих глаз.

Сыновья его и внук Елисей не продолжили его дело и не занимались ростовщичеством. А если случались невыплаченные долги – дело это было частым, когда соседи не могли вернуть взятое в долг зерно, – либо продлевали срок уплаты, либо прощали долг вовсе. Это были добросердечные люди, которым не по душе было притеснение людей в целом, а тем более тех, кто жил с ними в одной деревне. Простота их была настолько порой неразумна, что им было даже неловко возвращать то, что они давали в долг, а уж тем более требовать уплаты с должников. Им казалось, что они через самих себя переступили бы, если бы пошли требовать с соседей долги и браниться.

И вот теперь хозяйство Елисея по сравнению с другими дворами было не просто крупным – он содержал семь лошадей, три коровы, свиней, овец, гусей, уток, кур, – но и совершенно самостоятельным. В доме у него была кузня, ткацкие станки, молотилка, сеялка, грабли, веялка. Трудолюбивые жена и дочери его ткали полотна, шили одежду, тулупы, шубы из овчины, плели короба, корзины, в былые времена и лапти – сейчас их уже почти никто не носил в деревне. Елисей обучил сына Степана кузнечному ремеслу, и тот подковывал лошадей, научился размачивать и загибать дерево, рассчитывать пропорции сгиба и создавать точное, ровное, круглое колесо для телеги. Умели они делать и сани для телеги, ковали и детские сани, когда деревенские ребята устраивали горки на снежных завалах зимой. Помимо этого у них были лыжи, и в зимние месяцы они отправлялись на охоту в леса.

Все время, пока шло собрание, Елисей напряженно жевал соломинку и думал тягостные думы, перебирая их одну за другой, пока они не смешались спутавшимся ворохом на душе. Решение некоторых хозяев все-таки вступить в колхоз стало тяжким и неожиданным ударом для него: он не ждал, что угрюмые казаки пойдут на это, да пойдут так скоро. Потому он сел на коня и поехал домой, на хутор, чувствуя, как тревожно шевелится сердце в груди, слыша, как озлобленно лают ему вслед собаки, как трепещут бор и березовая роща, заслонившая сосны от глаз людей. Они роптали и возмущались, переговариваясь шершавым взволнованным языком, словно настойчивый ветер гнал их куда-то против их воли, но они, сгибаясь, не покорялись ему и не двигались с места, крепко вцепившись корнями в землю.

Лошадь неслась вдоль черных убранных полей, то ускоряясь, то замедляясь и увязая в грязевой жиже. Брызги летели из-под копыт, когда она неслась трусцой, и, наоборот, чавкающий звук доносился снизу, когда она замедлялась, в такие моменты она напряженно гнула шею, как бы