Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Елисей проезжал мимо полей сельчан, не обращая внимания на происходившее вокруг него. Обуреваемый обидой, он злился на тех, кто первым подал дурной пример остальным и решил резко изменить свою жизнь, проявив желание вступить в непонятный колхоз, злился на тех, кто изменил всем вековым обычаям казацкого уклада. Он предчувствовал, что эти слабые и бедные хозяева изменят не только свою жизнь, но и подспудно ударят и по нему. Вековые устои свободных землепашцев будут порушены, а значит, ему предстоит принимать самые тяжелые решения в жизни. Перемены беспощадным плугом пройдутся по его дружной работящей семье. И вся его жизнь, настроенная родителями и дедами, как инструмент, на тяжелый труд пахаря, полную самоотдачу, на работу до изнеможения, до физического бессилия, – с безжалостной ловкостью перекраивалась неведомым и сильным хозяином.

В гудящей голове почему-то вспышкой пронеслись времена из детства, когда Елисею было шесть лет и он с братом подменил отца, получившего травму ноги в кузне, когда выронил из щипцов тяжелую горячую заготовку на ногу. Елисей вынужден был сесть в железное седло лошадиной косилки. С какой силой горячий июльский зной сжигал его в то лето, сушил не только детскую нежную кожу, но и мучил изнутри, накаляя постоянный жар, и без того поднимающийся от страха и напряжения, а водой из баклажки невозможно было напиться, потому что она мгновенно липким потом выходила наружу.

Поначалу ему было жутко. Раньше ему казалось, что то, как управлялся с лошадью отец, было делом простым: сиди себе да подергивай за вожжи, управляй лошадкой. Но когда впряженная в косилку Карька медленно шла, он едва успевал вожжами заворачивать по краю полосы лошадь, очумевшую от палящего солнца и одолевавших ее со всех сторон слепней и мух, которых она не успевала спугивать небольшой гривой, для чего беспрестанно трясла и мотала головой. Она стегала себя нещадно карим хвостом сзади, пытаясь распугивать кровососов, и нужно было вдвоем с братом нажимать на длинный рычаг для поднятия стригущей части косилки со всей силой, чтобы не дать ей врезаться в очередную кочку, а детских сил на это никак не хватало. Приходилось бросать вожжи и, упираясь в железный каркас косилки короткими ребячьими ножками, обеими руками с помощью брата все-таки вырывать рычаг на себя и в последний момент нести режущую часть косилки над бугром и тут же резко хвататься за вожжи и выравнивать направление Карьки.

С того года детство у него закончилось. Обиднее всего было проститься с рыбалкой. Как он любил по утрам, когда по его просьбе мать, рано идущая доить коров, будила его на зорьке, а петухи горланили наперегонки, встречая очередной день, в котором для взрослых тяжелый труд перемежался со столь сладкими минутами отдыха, и чем больше работа выжимала из них сил, тем слаще были мгновения на завалинке или в поле за обедом. С петухами Елисей едва продирал глаза, спускался по лестнице с сеновала, не умывшись и не поев, бежал на зады копать червей, а затем подхватывал с вечера приготовленную удочку и бежал к Кабанке, туда, где речка делала резкий поворот и где с утра можно было вытянуть столько гольянов, что на один, а то и два кукана не вмещались.

А если утро выдавалось безветренным, то и караси охотно клевали, и тогда Елисей только успевал подцепить хитрых рыб. Летом часто в доме на завтрак у них была жаренная рыба, залитая яйцом. Гольян был всем хорош: жирный, небольшой и без чешуи, с мягкими неколючими костями, – его можно было съесть целиком, даже с головой. С карасем было сложнее: хотя это была крупная рыба, некогда было утром у жаренного карася выбирать кости. Поэтому его спускали в колодец до самой воды, а вечером мать пекла из него пирог.

Как восхитительны были песни жаворонков, будто вырвавшихся из клетки и оттого громко и с воодушевлением поющих высоко над головой, словно они с ликованием встречали каждый новый теплый солнечный день. Самое удивительное, сколько их в небе не ищи взглядом – не увидишь. Нужно было долго вглядываться в прозрачную голубую высь, чтобы увидеть поющего жаворонка. А искать-то времени не было, Елисей только успевал следить за поплавком да подсекать очередную рыбу.

В такое раннее утро река, как отходящий паровоз, испускала белый легкий туман над водой, который, чуть поднявшись, быстро таял в пригревающем теплом летнем солнце. Клев с утра всегда был короткий, и проспать зорьку маленькому Елисейке было никак нельзя: чуть только солнце поднималось над лесом, пригревая землю, как рыба, словно в предчувствии жаркого дня, уходила под кусты и коряги, и оставалось только сидеть потом да смотреть на поплавок из гусиного пера до боли в глазах.

С того лета Елисейку нагружали работой как подростка. Он садился на конные грабли как заправский мужик и, чуть только скошенное сено просыхало, сгребал его в стройные ряды валиков, а затем ручными граблями вместе с матерью метал в копны. А пересохшая скошенная трава колючей трухой сыпала им всюду: на белую выгоревшую на летнем солнце голову, на шею, плечи, за пазуху, прилипая к потному телу и терзая своими сухими колючими кончиками. Как они, будучи мальчишками, все это в первое рабочее лето вынесли, как совладали с железными механизмами, с постоянной жаждой, с ужасной сухой трухой?

Некогда было и на кузнечиков поохотиться, которые, радуясь летнему яркому солнцу и пахучему полевому разноцветью, весело и наперегонки прыгали по полянам, насыщая теплый воздух трескучим разноголосым стрекотом и искушая своим озорством мальчишек. А кузнеца, особенно крупного, поймать – это было занятие не такое уж и простое, до чего же ловки и проворны заразы! Вроде вот, накрыл его, изловчился, а только ладонь приподнимешь, чтобы другой рукой подхватить, а он, пострел, уже в сажени от тебя, выпрыгнул из-под горячего купола ладошки.

Зимой Елисей каждый раз ездил с отцом в поле на телеге – к стогам, за сеном. Отец кидал вилами сено со стога или копны в сани, а Елисейка старательно укладывал его на края саней, да так, чтобы перекоса не было, одновременно притаптывая его ногами. Иначе посреди дороги воз кренился либо растрясался при плохой укладке и вываливался на снежную обочину. Тогда от отца столько воздыханий можно было ждать, греха не оберешься. Они, воздыхания, хуже всякого выговора. И как тут было не воздыхать: зимний день короток, стало быть, укладывать воз по новой совсем не хотелось, ведь тогда по хозяйству не успели бы управиться. Понимал