Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Ульяна, несколько лет как покинутая бабушкой и отошедшая от некоторых суеверных учений, которые та все же передала ей, хоть говорила себе «нечистая сила», но затем тут же убеждала себя, что сама же все сочинила, а Евдокия на самом деле заболела редкой неведомой болезнью, которую она, будучи обычной травницей, а не лекарем, не ведала, как лечить. И так бы она и полагала, не случись новая напасть в их семье.

На этот раз Машенька, ее любимица, нескладная тихая маленькая девочка с небесными глазами, которые, лишь только Ульяна обжилась в новому дому, пленили ее безвозвратно, – та самая Маша стала просыпаться ночью в холодном поту. Она в ужасе кричала, что ей, как и покойной Дуняше, являлась мать и звала к себе. А уже через несколько дней после этого у нее случился первый приступ: посреди белого дня девочка повалилась на пол, задрыгала ногами, а из губ ее потекла белая пена, глаза закатывались, острый длинный подбородок неестественно загибался, словно она забывала самую себя, не то что других, дом, обстановку, – словом, на несколько мгновений сознание ее как будто переставало существовать.

Тогда-то Ульяна и решила про себя, что неведомая болезнь, как и молния, не могла ударить дважды в одно место. Ей казалось, что ее худшие опасения сбывались, и тогда она решила действовать.

Во тьме ночи, когда все люди и животные в деревне спали, когда сверкали изумруды злых кошачьих глаз на заборах и крышах, Ульяна, тепло одетая, с керосиновой лампой в дрожащих руках, покинула дом и пошла, минуя стайки, через длинное картофельное поле, к неспящей, тихо журчащей реке: Лытково тоже располагалось вдоль Кабанки, как и Степановка. Осторожно она перешла реку и вошла сразу в сосновый бор, а затем стала медленно ступать по тропинке, плутавшей мимо древних камней, пещер, заваленных тоннелей, врытых в землю, по летней земле, заволоченной скользким подорожником, колючей крапивой и лопухами.

В миг, когда ей показалось, что она заблудилась, потеряла ориентир – самую высокую сосну в бору, Ульяна остановилась и, уставшая, взбудораженная, прислонилась спиной к вековечной ели. Послышался страшный, протяжной, тоскливый волчий вой, и Ульяна закрыла глаза, думая о том, что лучше воротиться, пока с ней ничего не случилось. Грудь вздымалась от страха. Где-то вдалеке ухал филин, а Ульяна успокаивала себя: «То не волк, а собаки скулят из деревни». Но уговоры не действовали, потому что она по-прежнему не знала, куда ступать дальше.

Вдруг тучи разверзлись и обнажили полную луну, а она следом окутала дремучий бор серебристым светом, и Ульяна увидела все: и поляну, покрытую каменным пластом, и древний неясный круг на нем, и неожиданно – волчье лыко прямо под ногами, столь редкие кустики со спящими цветами-трубочками и пушком, а следом увидела и самую высокую сосну впереди, покачивающуюся на темно-синем небосводе, словно маяк. Туда-то и двинулась Ульяна, торопясь, пока свет луны, таинственный и синеватый, не растаял в глухой ночи.

Вскоре она была у землянки, которую ее бабушка соорудила из больших камней, найденных в бору, обложила теплым мхом, замазала сверху глиной. Перед самой землянкой были выложены прямоугольные камни причудливыми круговыми лабиринтами, и лишь одна тропа вела к центру. Ульяна, не понимая смысла этого сооружения в земле, обошла его стороной и стала стучать в дверь землянки. Старуха Акулина спала и услышала стук не сразу, тогда Ульяна застучала сильнее и громко позвала бабушку.

– Кто? – наконец раздался хриплый, словно не родной голос. Услышав ответ, старуха заворчала, но все-таки зашумела внутри землянки, а затем вышла к внучке. – Уля! Пошто во тьмах?

– Муж не разрешает мне ходить в эти места…

– Значит, без его ведома?

Ульяна кивнула.

– Ты из-за детей явилась? Столько лет про меня не вспоминала, а как несчастье случилось, так сразу тут как тут!

– Да ты сама бросила меня! Я тебя не гнала.

– От тебя вся наша скотина издохла, от косых взглядов твоих! – со злостью ответила сварливая старуха. – Чать, и меня бы сглазила!

– Ты меня оставила в четырнадцать лет одну на хозяйстве! – также сердясь, отвечала Ульяна. – Почему-то оставшаяся скотина не издохла…

– Ее ты не сглазила, значит. Дурной, ох и дурной, завистливый у тебя глаз, Уля… черный глаз!

Ульяна злобно сверкнула глазами: она с детства не выносила упреков бабушки, которая все пыталась представить ее самой себе колдуньей. А ведь она еще никому никогда не желала зла по-настоящему! Как могла она быть связана с нечистой силой, как могла насылать на других погибель?

– Не вынести твой глаз, ох не вынести, вот и ушла сюда… от тебя подальше. Да ты и росла, крепла, становилась сильнее, и сила твоя росла. Но нет! Поздно. Слишком поздно. – Акулина вдруг вся резко изменилась, словно обессилела, стала совсем маленькой и горбатой, а затем, сказав последние слова, начала разворачиваться в дверях, чтобы снова закрыться в землянке.

– Стой, бабушка, ты не ответила мне! Что с девочками, с моими падчерицами? Что за напасть на них нашла?

– Я ответила, – отчеканила Акулина. – Слишком поздно.

– Поздно – что? – наконец поняла смысл ее слов Ульяна и через миг вскрикнула от отчаяния, растекшегося по телу мгновенно, как быстродействующий яд.

– Ты уже их сглазила. Всех девочек. Все уйдут на тот свет за матерью. А потом и Сашенька следом.

– Неправда! Ведь я полюбила их всех, ко всем прикипела… Кроме Дуни…

Вдруг Акулина развернулась и посмотрела на медно-желтое в свете лампы лицо внучки, которое в тот момент исказилось от отчаяния и было некрасиво, несуразно, но по-прежнему озлобленно, будто Акулина должна была ей что-то, как и все остальные люди, которых Ульяна словно всегда в чем-то укоряла. – Скажи мне одно… Как только ты в дом вошла… не понравились тебе его дети, так?

Несколько мгновений Ульяна пыталась понять смысл ее вопроса, пыталась вспомнить, пока наконец первые минуты в избе Вениамина не вспыли явственно перед глазами.

– Как только увидела их всех, когда вошла в избу как новая хозяйка – в грязных лохмотьях, во взрослой одежде, с закатанными рукавами и штанинами, во взрослых сапогах и валенках… Веришь ли… Так такая тоска меня взяла с непривычки, что я всем четверым теперь – мать. Не могла несколько дней ни приласкать, ни приголубить, такими они казались дикими, чужими, не моими… А потом как-то прикипела я к Машеньке, Сашеньке, Фекле. Одна Евдокия была мне невыносима: до чего уродлива была, хоть и