Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

вездесущим уральским солнцем, когда степные снега, обласканные жгучими лучами, стали сжиматься и покрываться отверстиями пор, а на дорогах зачернели влажные проталины, в доме Федотова-кузнеца происходили новые потрясения.

Воздух чуть проникся влагой, чуть запестрели в нем живительные запахи гниющих корней, трав, земли – первый знак приближающейся весны. Зимний отдых, спячка, когда мужчины работали в кузне, и то намного меньше, чем в страду, ездили на охоту на лыжах, когда женщины ткали полотна и половики, шили мужские и женские рубахи, сарафаны, пряли, вязали шерстяные носки, кофты, подходил к концу.

Однако вместо того чтобы накопить последние силы перед тяжелым периодом нескончаемой работы в поле, Елисей запрягал шесть лошадей и двух коров в одну связку. Степан молча помогал ему. Марфа, напекшая каравай и пироги, складывала их в котомки, привязанные к бокам лошадей. Она глотала слезы, в последний раз поглаживая лошадей и коней по бархатистой коричневой коже. Фрося и Пелагея стояли на крыльце в фуфайках и ревели вполголоса, растирая и без того покрасневшие вспухшие веки.

Вечерело, и алый свет застилал затуманившиеся глаза, казалось, все они видели сумеречный сон, и этот сон был – конец всего, судный день. Думая так, сколь мало они знали о том, что ждет их впереди! По прошествии лет легко сказать: поделился бы кто-то с ними в тот день хотя быть крупицей будущего, одним его крохотным зернышком, как по-другому бы все они себя вели, как по-иному бы поступали…

Но вечно сокрытое от глаз будущее казалось беспросветным мраком, связанным с грабежом советской власти и извечной нищетой, нищетой края, нищетой всех, на чью долю выпала судьба землепашца – раба земли. Темная родовая гордость не позволяла Елисею мыслить и поступать иначе: в его жилах все-таки бурлила казачья кровь, неуступчивая, несговорчивая, лихая.

Как он преобразился за эти месяцы! Доброе лицо его, осененное седо-русыми волосами, покрылось теперь не сетью морщин, а глубокими впадинами угрюмости. В глазах Елисея не блестело ни единой искры радости и былой доброты.

– Ну, Степан, ты теперь за старшего, – сказал он сыну, холодно обнимая и хлопая его по плечу. – Береги мать и сестер.

– В добрый путь, папка.

Когда он так же холодно обнял дочерей, а затем Марфу, те пустились реветь, гримасничая, дав полную волю обуревавшим их чувствам. Рты их некрасиво оттянулись вниз вместе с круглыми щеками. Как нехороши они были в ту минуту! Их уродство, против воли Елисея, еще больше напугало его. Что пророчили их горькие слезы и похоронные завывания? Долгий одинокий путь, который обволакивал паводок, и холодная белоснежная степь… Но был ли то путь… счастливый? Был ли то путь… верный?

Послушные лошади, встревоженные переменами, понесли Елисея по тающей дороге вдаль от любимого хутора с большим, но старым, гниющим и косящимся домом, вдаль от Степановки, за степь, в сторону спящих клубничных полян и березовых рощ, над тонкострунными верхушками которых заметался алый пожар, сжигающий день, дабы тот уступил место звездной весенней ночи.

Пять долгих мучительных недель прошло, в течение которых Марфа с детьми не получали никаких вестей от отца. Что он собирался делать со скотиной – никому о том не поведал, чтобы оградить семью от возможного наказания со стороны властей. Спросят их о нем, а они ответят: «Знать не знаем, исчез ночью вместе с лошадьми» – и скажут правду, а вся вина останется на Елисее.

Степан же с матерью тем временем постепенно резали овец, свиней, гусей, уток, кур и отвозили на телеге в Пласт – на рынок, избавляясь таким образом от всей своей скотины. Увезли и трех телят, рожденных в феврале от трех коров еще до отъезда Елисея, их продали живыми. Было сложно утаить все эти действия, хоть они и выбирали объездную дорогу, по которой одной можно было проехать в весеннее половодье: на рынок заглядывали милиционеры, и обо всем стало известно в ОГПУ. И вот, когда половодье, размочившее дороги, словно растекшееся прозрачное море, стало сходить, когда прямые дороги, известные агитаторам, стали подсыхать, они вновь пожаловали на хутор, на этот раз с проверкой – пошли по стайкам и по амбарам.

– Так, значит, вы ко вступлению в колхоз готовитесь? – спросил Фатеев, когда в конюшне он обнаружил всего одну лошадь, а в стайках – несколько овец, гусей, уток. На всегда открытом лице агитатора от обиды задергались скулы: он доверился Федотову, понадеялся на его честность, а тот все-таки подвел его. Казалось, он до последнего не верил, несмотря на гулявшие по деревне и уже по Пласту слухи, не верил даже теперь, в эту самую минуту, надеясь, что Степан скажет, что это какая-то чудовищная ошибка, и Федотов явится скоро со всей скотиной. Именно от того, что он сам был предельно честен с кузнецом, он не мог постигнуть, что тот мог затаить совсем другой план, в который ни его, ни Солонкова не посвятит. Почему-то именно в Федотова он поверил и как будто забыл, что его собственная честность не могла повлиять на других людей, не могла вселиться в них, не могла заразить их, как блестящая идея одного умного человека заражает другого умного человека, и это стало откровением для него в этот миг. Простые люди были темны, и достучаться до них порой было так же невозможно, как достучаться до мертвых, вдруг подумал Фатеев.

Степан опустил глаза.

– Где отец? – спросил Солонков. Он, в отличие от Фатеева, намного спокойнее перенес эти новые открывшиеся обстоятельства; на устах его играла циничная улыбка, а в глубине глаз сверкали насмешливые искры. Он был уверен, что именно так и будет, когда ехал сюда, и теперь ни тени изумления не было на его усатом спокойном лице.

– Не знаю, – сухо ответил Степан. – Уехал, ни слова не сказав.

Степану было неприятно видеть обиду Фатеева, будто сам он был во всем виноват перед ним и подвел его, хотя – он тут же внушал себе – это было совсем не так! Но еще более досадно ему было глядеть на Солонкова, который словно читал его мысли и прожигал его хитрым с прищуром взглядом насквозь. «От него теперь ждать беды!» – мысль, как сквозняк, неприятно задула в уши Степана.

Дико было Фатееву и Солонкову видеть почти пустую конюшню, в которой одна бурая лошадь махала хвостом и поглядывала на посетителей большими черными грустными глазами; тоскливо было видеть почти пустые стайки, словно хутор умирал и его готовились навсегда оставить.

Когда нежданные гости взлезли на телегу и отправились восвояси, женщины, до того прятавшиеся в сенях, выскочили