Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Наконец вечером, после ужина, Степан не выдержал, когда увидел, что Елисей полез на русскую печь, словно ничего не случилось и жизнь идет своим чередом. Весь этот день к собственному волнению Степана подмешивалось трепетание матери, которое он не мог не замечать: обычно смешливая и веселая, она ходила весь день с круглыми выпученными глазами и разинутым ртом, будто ожидая неумолимого удара, и страх этот, казалось, совсем отуплял ее, преображал все выражение лица ее.

– Папка, что скажешь? Остаемся и ждем, когда придут за нами? Такое твое решение? Пошто молчишь?

Елисей замешкался и слез с печи обратно на лавку, затем встал перед сыном. Глаза его как будто завертелись в глазницах от внезапной вспышки недовольства.

– А ты что же, командовать тут удумал? Старшим в семье решил стать? То жениться в семнадцать лет, то теперь отцом понукать? Молоко на губах не обсохло, а все туда же…

Степан вспыхнул при упоминании его просьбы свататься к Маше. Все эти месяцы он виделся с ней всего два раза, и то вкратце; не желая встречаться с ее родней, переговаривался через забор, объяснил, как мог, почему не приехал с семьей свататься. Поверила она его сбивчивому рассказу или нет, о том он знать не мог, но тоска по ней изъедала Степана, его душила ревность, тревога, что Машенька не дождется его и выйдет замуж за кого-то другого. Но все эти месяцы он крепился, не смея и помышлять о женитьбе, ведь он обещал отцу, что исполнит свой долг перед семьей. Но оказалось, Елисей его лишений не оценил.

– А что прикажешь делать, коли ты молчишь? – сказал Степан грубовато в ответ. – Овец почти всех порезали, свиней, кур, уток, гусей… Дальше-то как жить? Готовиться к лету, к посеву? Или готовиться к аресту?

Елисей на этих словах сжал кулаки и двинулся на сына. Марфа, все это время стоявшая в стороне вместе с дочерями, бросилась к нему и схватила за жилистую руку, повисая на ней тяжестью своего большого тучного тела.

– Опомнись, Елисей! Степан дело говорит. Да что тебе втемяшилось? Как быть нам, ответь, как дальше-то жить?

Елисей сверкнул на нее злыми глазами и стряхнул ее руку:

– И ты… туда же!

А затем он так внезапно весь ослаб, сжался и сел на лавку, закрыв лицо руками, что и Марфе, и Степану, и сестрам стало страшно: что-то противоестественное было в этом бессилии, заключенном в главе семейства, в человеке, от которого они ждали единственно возможного верного решения.

Но уже через несколько минут они поняли, как заблуждались на его счет. Его протест, его необоснованные обвинения – все это было лишь выражением не отчаяния, а нежелания мгновенно проститься с родным кровом, хозяйством, пашней, степью, лесом, нежелания отлучить своих отпрысков, свет очей своих, от этого изобилия да отправить в неприветливый грязный душный поселок, на тяжелую работу, на жизнь в чужих ободранных бараках. Это нежелание покидать родину во стократ возросло в нем, стоило ему только ступить на порог своего уютного теплого дома. И только оттого он молчал весь день, оттягивая неизбежное, что перебирал в уме любые зацепки, которые позволили бы остаться. А теперь, припертый со всех сторон, он сдался.

– О Русь! Погибель! Изничтожат они всех казаков, всех крестьян, вот что. Эта власть… – говорил он, пряча лицо в ладонях, – от черта. Нельзя нам оставаться. – А затем он поднял лицо, и они увидели, что глаза его были сухими, лишь на дне их светилась былая казацкая твердость. – Оставаться – смерти подобно. Завтра поутру собираем весь скарб, все монатки, все самое нужное, грузим на телегу да едем отседа.

– Куда?

– На золотодобычу. Там работники нужны – руду возить. И нам место найдется.

Увидев, как Фрося начала вытирать слезы подолом юбки, как выкатились у нее глаза, как некрасиво обвисла нижняя губа, Елисей, и без того испытавший неожиданное облегчение после объявления вымученного и выстраданного решения, чуть приободрился и уже с улыбкой сказал:

– Не горюй, Фрося, везде люди живут, чать, не помирают! Знать, жизнь везде есть. И мы не пропадем! – А затем он нащупал тяжелый гомонок, спрятанный в специальном мешочке за пазухой. – Не последнее здесь оставляем, авось в других местах и получше заживем.

А все же бессонную ночь они провели, ворочаясь в жестяных кроватях, и даже уставший от долгой дороги Елисей, почивавший на теплой русской печи, ворочался в тягостном и неприятном, почти лихорадочном сне, когда каждую минуту ждешь удара в спину и просыпаешься в липком поту, не помня, в чем дело и что за мука гложет острыми зубами исходящую бурой кровью душу.

В эту же ночь в Лытково Ульяна Потапова, про которую до сих пор поговаривали, что она тайно колдовала, как и ее покойная бабушка, спала, лежа на спине, на широкой деревянной лавке. Жили они в бедной маленькой невысокой избе, в которой не было кроватей, только лавки и полати. Вениамин, будучи старшим, почивал на печи, а подросшие дети спали, как и Ульяна, на лавках, подстелив под себя сено.

Белая ночная рубашка Ульяны светилась серебром в бликах лунного света, а черные ее волосы, словно землистые корни, раскинулись по худым плечам. Некрасивое недовольное лицо ее чуть разгладилось во сне и казалось мягче, добрее – следы былой прелести отображались в нем намного ярче, когда она была так тиха. Но вдруг Ульяна открыла круглые глаза, окаймленные широкими, чуть косыми черными бровями, и резко села на лавке, свесив беззвучно ноги к холодному полу, прикрытому самоткаными половиками. Сердце ее с бешеным и болезненным стуком вырывалось из груди, словно его кто-то запер в душной телесной оболочке и не давал свободы.

Ужас обуял Ульяну: ей приснился вещий сон. Такие сны часто приходили к Акулине, но Ульяна почти никогда не видела их. В последний раз ей приснился вещий сон за несколько дней до смерти бабушки, а это было так давно, что она уже и не чаяла увидеть новые видения.

Ей снилось, будто огромный серый волк унес на широкой спине Машеньку еще девочкой, и они с Вениамином бежали за ним по дремучему бору, спотыкаясь о поваленные трухлявые деревья и коряги, но вскоре потеряли волка из вида: он скрылся за нескончаемыми сосновыми ветками. В диком отчаянии они продолжали бежать, Вениамин разметал хлесткие ветки, и Ульяна видела только его широкую спину, пока