Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

class="p1">– Ну что ты, Машенька, – Степан погладил осторожно ее по платку сухой жилистой ладонью, а затем вдруг прильнул к ее угловатому лицу, которое между тем казалось ему прекраснейшим во всем белом свете, к нежной смуглой коже, вдохнул аромат ее волос, чуть выбившихся из-под платка, и вдруг губы его скользнули к ее губам. Они успели соприкоснуться на один обжигающий миг, пока Маша не отпрянула в испуге назад.

Он внезапно понял, что она все еще боится и в глубине души не верит ему, и сам он в эту минуту себе так опостылел, что оставалось только одно: поступить по совести.

– Пойдем, – вдруг сказал Степан, схватил ее за руку, другой рукой ухватил коромысло, ведра и повел по направлению к избе Потаповых. Никогда бы он не решился на такую дерзость: свататься без дозволения родителей, да еще перед самым их отъездом, – но недели, проведенные в одиночестве, без Елисея, казалось, закалили нервы, и даже более того, он чувствовал в себе неуемную жажду доказывать другим, что был он уже не юнец, и это ли был не удачный повод проявить себя?

Ободранный цепной пес вяло, но хрипло и грозно залаял, когда они вошли во двор, от его лая Маша вздрогнула. Следом потянулось тоскливое мычание старой коровы из стайки. С заднего двора доносился равномерный стук: Вениамин и младший брат Саша кололи дрова.

Увидев, что Мария отворила вертушку калитки, держась за руку со Степаном, Вениамин так и замер, замахнувшись топором над недоколотым поленом на бревне. Согревшись от работы, отец с сыном скинули телогрейки и теперь были в одних рубахах, мокрых на спине и под мышками. Вениамин был сухим, но ширококостным стариком, с сильными плечами и руками. По лицу его, на котором было удивительно мало морщин, – лишь угрюмые линии на скулах и между бровей отпечатывались в нем, – нельзя было понять, что ему было почти пятьдесят лет, но спутанные, полностью седые волосы выдавали возраст, как и нахмуренные белые брови. Нос его был вздернут кверху, и одна эта черта придавала ему выражение не только упрямства, но и даже какой-то непробиваемости.

Маше страшным показался взгляд и положение отца в этот момент: как он застыл, держа в руках топор, как чуть недовольно сверкнул глазами. Лишь Саша в стороне опустил топор на пень и внимательно, даже с некоторым любопытством смотрел на гостя, топорща и без того вздернутый, как у отца, веснушчатый нос на нескладном юношеском лице.

– Зачем пожаловал, Степан Елисеевич? – обратился он наконец к гостю, сухо и неприветливо, но все же не грубо, к тому же опустив топор на пень, как сделал его сын. Маше на этих словах хотелось провалиться, как есть, сквозь землю: воображение ее рисовало самые страшные, далекие от правды картины расправы отца над Степаном, одна надуманнее другой. Она чувствовала, что не в силах проронить ни слова.

– Вениамин Алексеевич, я свататься пришел. Прошу простить, что не по обычаю, да времена нынче другие. Отца больше месяца не было, а теперь вот не успел вернуться, как мы все вместе уезжаем. – Тут он рассказал, куда, зачем уезжают, рассказал про уход от коллективизации.

Вениамин, который и сам вступил в колхоз скрепя сердце и не зная, что ждать в будущем после принятия этого почти вынужденного решения, опустил глаза. Он понимал Елисея, понимал, что тому было сейчас не до невест, принимал его решение уехать. Вдруг губы его чуть тронула легкая улыбка, и Степан, приободренный, понадеялся на согласие. Даже Машино лицо просветлело, потому что и она уверилась, что отец даст свое согласие на ее отъезд.

– В былые бы годы разве стал я возражать против того, чтобы породниться с Федотовыми-кузнецами? – наконец заговорил Вениамин. – По обычаю ли, не по обычаю ли, не важно. Кто сейчас смотрит на эти обычаи? Но ты меня пойми, Степан: не могу я дочь отпустить невесть куда с чужими людьми. Как мне матери ее в глаза после этого смотреть? Как людям в глаза смотреть? На одно твое честное слово положиться? А как увезешь ты Машу, да не женишься, что тогда? А как бросишь ее посередь чистого поля? Ежели бы вы здесь жили, в Степановке, из-под земли бы достал! А ежели вы уезжаете – где мне ее искать, где тебя искать? Ищи ветра в поле.

Казалось, несмотря на отказ, это было еще не последнее слово, и влюбленные переглянулись, уже не улыбаясь, но все-таки питая надежду на то, что смогут уговорить отца. Вдруг Степан подумал про себя, что не зря на лице Вениамина был так вздернут нос, не зря все оно имело выражение тугое, недоверчивое, в нем читалась склонность не соглашаться, отстаивать свою правду перед другими людьми, какой бы неправильной она ни была.

Вдруг взгляд Вениамина метнулся к двери ворот, и он, казалось, чуть потерялся. Степан, все это время, к удивлению Маши, не стеснявшийся и не стыдившийся перед ее отцом, оглянулся и увидел Ульяну, в телогрейке, измазанной сажей, в сбитом платке, из-под которого торчали темные, разреженные тонким серебром пряди. Все, что поговаривали в окрестных деревнях про Ульяну, если и не было правдой, то уж во всяком случае было так согласно с ее внешностью: глазами – не то злыми, не то недовольными, не то просто обиженными, но во всяком случае разъедавшими лик человека, который не боялся смотреть на нее в упор. Степан почувствовал, как весь покрылся гусиной кожей от одного только присутствия этой чудной, первобытно дремучей женщины. Но сегодня Ульяна была особенно нехороша: взгляд ее был почти безумен, как у дикарки, она шла на Вениамина будто в бреду, казалось даже, она сейчас упадет ему в руки и забьется в судорогах.

– Что ты, Ульяна, что ты? – пробормотал Вениамин, когда она подступила к нему и ухватилась за его крепкую руку растопыренными пальцами. Веки ее за все это время ни разу не моргнули.

Маша протянула тонкую руку и дотронулась до ладони Степана, он с силой сжал ее ладонь. Казалось, все кончено: каждый знал, как Ульяна любила и лелеяла детей мужа, как не хотела отпускать от себя. Теперь им ни за что не убедить отца! Степан и Маша почувствовали, что жизнь их на этой минуте потеряла всякий смысл и оборвалась, словно из них выжали весь сок, весь нектар, оставив лишь увядшую кожуру тел. Ежели не будет по их, то все дальнейшие события от сего дня потеряют свой цвет!

– Вениамин, – вдруг раздался непривычно низкий голос Ульяны. Но она сказала совсем