Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

все говорило о том, что не было в ней силы, не было, казалось, даже здоровья. И это разительное несходство внешности бледной, болезненного вида девушки с буйной красотой пышных сельских девушек пленило Демида. Что-то несказанное, грустное, нежное было заключено под бархатом ее длинных ресниц, в ее по-кошачьи раскосых болотного цвета глазах.

Демид ехал по низине, по длинному лугу, где терпкий запах полыни бил в ноздри, но он не мог, как в былые годы, налить в грудь теплынь. На возделанных полях колосилась ранняя для этого года рожь. Майское разноцветье населяло поляны; горели солнечные одуванчики, качались на прохладном ветру длинные косы ковыля, мятлика, волновались пушистые колоски тимофеевки, зацвели ландыши и бузина, вот шмель опустился на лиловый венчик хохлатки, и от тяжести шерстяного тела дрожь пробежала по стеблю. Появились надоедливые и ловкие оводы и слепни – слишком рано. Из гнезд вылетели птенцы воробьев, скворцы начали носить корм птенцам. Сосны под порывами ветра словно клонились Демиду – печальному, но жесткому, непоколебимому, как камень.

Настасья, что же сделала ты с душой, зачем вывернула ее наизнанку, зачем приковала к себе давно покойное сердце? Разве не знала ты, что Демид Матвеев был женат и воспитывал троих детей, младшему из которых было всего восемь месяцев? Зачем одаривала его ласковыми взглядами, зачем заливалась румянцем, словно боялась его, при каждой встрече? Разве можно было теперь безболезненно выпутаться из этого тугого узла? Он уже принял должность в Аргаше, а Тимофей – в Климовке, воротиться, забыть было никак нельзя. Но и везти в Аргаш Ольгу с малыми детьми было бы подлостью и неминуемо привело бы к беде; да, это было именно подлостью по отношению к жене, детям – по-другому назвать это было никак нельзя.

Наконец дорога вывела его к Юрюзани – самому живописному месту на земле. Стало быть, осталось совсем недолго. Здесь скалы, прямые, цвета молодого картофеля, словно стены древних мощных крепостей, врезались в широкую реку, чистую и ровную, напоминавшую совершенную гладь зеркала, в которой запечатлелось васильковое отражение неба, ребристых малахитовых сосен, светло-зеленых берез. «Если бы на свете были такие слова, чтобы заключить в них всю эту красоту, как в терем!» – думал Демид, пораженный, будто видел долину Юрюзани в первый раз.

Поистине, неподдельное совершенство природы никогда не утомит взгляд, и всякий раз у путника, лицезреющего восхитительные пейзажи, будет перехватывать дух. Казалось, это была тайная обитель древних князей, с одной стороны укрытая обрезанными скалами, а с другой – холмами и густым бором. И широкая, безупречно чистая река пронизывала долину, подобно кристальной аорте жизни, петляя среди уральских гор. А когда из-за вязких облаков выходило клонящееся к горизонту солнце, как сияла долина, луга, как звенела от золотых бликов хрустальная Юрюзань, в которой был заключен простор бесконечного неба!

Удивительное дело: если быть на этом же самом месте днем, когда солнце высоко стоит в небе или когда прячется в тучах, то река кажется не прозрачно-голубой, а болотно-зеленой от нависших над ней сосен и берез. А теперь она, подобно зеркалу, сияла и переливалась золотом.

Демид на несколько минут остановил коня, сам не понимая зачем. Взгляд его застыл, широкоскулое лицо с густыми черными бровями над большими, глубоко посаженными глазами было напряжено. Обычно улыбчивый, с немного смешным из-за полноватых щек и длинных черных усов лицом, он преобразился и был весь серьезен. Он вбирал в себя открывшийся ему вид на изумительную низину, но и одновременно думал о своем. Солнце тихо скользило по долу, словно стелилось невидимым покровом.

Мысль Демида блуждала среди лугов, подступала к соснам, а затем опять воротилась к искрящейся реке, будто потерявший всякие ориентиры странник. Не мог он развестись, не мог бросить Ольгу, жившую на его содержании, с тремя малыми детьми! Ах, если бы только мог, если бы не было внутри стальных несгибаемых струн… вот тогда бы непременно смог! Но они были! Были врезаны в грудь ровно там, где и всегда! Рука его неосознанно потянулась под ворот расстегнутой кожаной куртки, туда, где билось сердце, и будто нащупала эти самые струны не только сквозь рубаху, но и сквозь кожу. Конь фыркнул и помотал головой; он, уставший, едва заметно переступал с копыта на копыто, и гулкий звон от ударов подков о каменную тропу нарушал тишину.

Любил ли Демид Ольгу? Нет, было бы ложью сказать себе, что он не любил ее совсем. Она была ему дорога особенным, домашним чувством, как мать его детей, как спутница жизни, как та резвая коренастая девчонка с раскосыми восточными глазами в косынке поверх длинной толстой темной косы, в которую он влюбился однажды, превратившаяся в настоящую женщину, налитую соком зрелости, с круглыми щеками и смуглыми полными плечами… Но любила ли его Ольга? В последние месяцы жена, казалось, охладела к нему: горячие объятия и жаркие поцелуи сменились усталыми поглаживаниями и едва ощутимыми прикосновениями сухих губ к его колючим щекам. Частая разлука что-то изымала из ее души, и Демид – он ощущал это, потому что умел глубоко чувствовать переживания других людей, – становился для нее обыденностью, данностью: для нее существовал собственный маленький мир, где она всегда одна с детьми, а он нужен лишь для того, чтобы привозить ей получку.

Демид ехал дальше. Тропа стала опускаться все ниже, петляя вдоль извилистого обрыва слоистой светло-коричневой скалы. Конь замедлил шаг, из-под копыт его выскальзывали камни и падали в пропасть, с глухим отзвуком ударяясь о нижние уровни скал. Впереди виднелась петля: над камнями возвышалась скалистая тонкая стена размером в три сажени, а внутри нее зияла дыра, словно она в незапамятные времена была пробита ядром. Сквозь это отверстие теперь сочился кусок неба и алые лучи солнца. Демид не был верующим, открестился от церкви, но сохранил глубокое уважение к их священнику, который остался там же, в Климовке, со своей большой работящей семьей. И этот первобытный алтарь теперь ему напомнил алтарь в часовне, и жизнерадостное лицо батюшки, окаймленное седыми волосами и длинной белой бородой, зачем-то всплыло перед глазами – само, непрошено, незвано.

Конь снова фыркнул, не понравилось ему, что Демид остановил его без дела и без цели. Да, так и есть. Все-таки он выберет Ольгу. Он выберет детей, потому что иначе не сможет жить с самим собой, не сможет волочить за собой тяжкий груз предательства. Солнечные нити, словно тронутые рукой струны, медленно двигались и переливались, лучась сквозь скалистый алтарь и взывая к Демиду, пока наконец не потонули в далеком океане