Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

что ей было все равно, но это была только видимость: на деле ей было горше всех, просто она не могла выразить ту пропасть, что росла в ней с мерным цоканьем копыт лошадей, их ржанием и фырканьем. И тут только она поняла наконец саму себя: Маша знала, что все выдюжит, все, что пошлет ей несправедливая судьба, стало быть, и рыдать смысла не было. Это знание, выходит, жило в ней всегда, с самого детства, с момента, как в дом их вошла Ульяна, диковатая, странная, дремучая, но ласковая женщина.

Было в характере Маши что-то стальное, тугое, мужское, потому она не плакала, а только старалась объять всю степь, низкие прозрачные березовые рощи, тоскливые сиротливые опушки, вместить в себя напоследок картину их тяжелой, полной труда деревенской жизни, но вместе с тем вобрать в себя всю красоту и благоухание природы, родной земли, которую приходилось бросать по непонятным для Маши, словно скрытым мраком ночи, причинам. Ранняя теплая весна провожала их раскрывшимися почками на березах, дымящихся пыльцой ольхой, орешником, и было так странно, что вся неизъяснимая прелесть этого времени года, прелесть пробуждения, заключенная в цветущих яблонях-невестах, волнующих своим терпким запахом сирени и черемухе, в нежных березовых кудрях, причудливых дубовых листьях, разнотравных разноцветных душистых лугах – все это будет без них и не для них, словно природа не заметит их отсутствия. «А ведь так и будет! – пронеслось в голове у Маши. – Что есть мы для этой чащи? Что есть мы для этого бора? Для этих полей? Что?» Но ответа не было ни в ее темном, словно запечатанном уме, ни в отзвуках природы.

Вдруг совершенно неожиданно тишину теплого дня наполнило осторожное прерывистое пение, словно кто-то издавал высокие вздохи – то из чащи разнеслось по ветру кукование кукушки, впервые этой весной. Видимо, кукушки вернулись в этом году раньше, почувствовав приближение тепла. Скоро прилетят ласточки, певчие птицы, зацветет черемуха и сирень, в болотной осоке будет прятаться курочка-погоныш. А летом кукушка подбросит своих многочисленных птенцов в гнезда трясогузок, зарянок, славок.

Сколь странна была дивная песня кукушки в столь раннем месяце! И Маша, пораженная, пока женщины ревели, загадала: «Сколько жить получится на свете?» И та куковала, не прерываясь. Вот они уже проехали дальше, за рощу, в голую сизую степь, но кукушка не умолкала, вот уже роща была позади, но кукушка все продолжала свою равномерную песню, и Маше казалось, сколько бы она ни вслушивалась, кукование настигало ее из далекой дали. Бесконечно долгую жизнь напророчила ей многодетная птица. Вот только сбудется ли ее пророчество?

Глава десятая

1930 год

Долог путь из Аргаша в Климовку, путь, расстилающийся между низких уральских горных хребтов, небольших возвышенностей, крохотных холмов, текущий нерасторопно по низинам, словно извилистая река. Демид спешил верхом на коне домой, в родные места, где он родился и вырос, где ждали его преданная жена и малые дети.

Кроны сосен и елей, всегда прибранные, словно чьей-то заботливой рукой причесанные, покрывали горные хребты глубоким и мягким, волнистым малахитом. И особенно восхитителен был вид бесконечных, сменяющих друг друга до самого горизонта мягких гор, когда дорога уводила ввысь, на пик хребта, когда глазам представал белый туман, клубящийся по вершинам сосен и елей, редких берез, будто дым от рассыпанных костров, волочащийся по нежной зелени. Как это всегда дивно, когда природа скрывает свои чудеса, свои красоты, будто таинства, потому что она необъятна, а взгляд человека узок и мелок, ничтожен перед ней; а потом вдруг неожиданно раскрывает эти чудеса, и ты, словно парящая над местностью птица, видишь то, что всегда было там, – этот дым тумана по верху бора и чащ, незаметный глазу с земли.

И так это всегда удивительно, что невольно думается о своем, о том, что волнует тебя в данный миг, и все спрашиваешь себя: что еще тебе неведомо, что еще от тебя сокрыто жизнью, что еще откроется тебе?..

Он знал, что в сравнении со многими односельчанами он был той самой парящей в лазурной выси птицей, простым деревенским мальчуганом, который с упоением учился в школе, а затем оставил работу в поле и стал уважаемым всеми участковым. Он стал человеком, которому многое открылось, тем, кто мог заглянуть за горизонт событий и увидеть то, что не видели другие, менее грамотные люди. Именно поэтому к нему часто обращались за разъяснениями и родители, и братья, и односельчане. Такие примерно мысли обычно поглощали Демида, когда он проделывал привычный путь в Климовку в предыдущие месяцы.

Сегодня же для Демида Матвеева все было иначе. Майская прохлада наполняла душу тоской, а не свежестью, упоения от красоты природы не наступало, а наоборот, самая эта красота, казалось, оттеняла его собственную печаль. Все началось несколько месяцев назад, когда его начальник предложил ему должность участкового в другой деревне, намного более удаленной от Усть-Катава, но более перспективной: это был крупный населенный пункт, там уже был устроен колхоз, в первый же год он преуспевал, и нужен был участковый. В родной же Климовке на место участкового взяли старшего из оставшихся в доме братьев Демида – Тимофея.

По долгу службы он часто встречался с председателем колхоза Игнатием Мироновичем Кошкиным и бывал в гостях в его большом доме. Там он и встретил свою погибель, выворачивающую нутро страсть и печаль… и имя ей было Настасья – старшая дочь Кошкина.

Настенька была скромной трудолюбивой девушкой, с настолько тонким станом, словно она была обделена в своей семье, где все дети были полными, круглощекими, с лоснящейся кожей. Именно эта мысль пришла в голову прозорливому Демиду, когда он увидел хрупкую девушку с белой кожей, огромными глазами под тонкими, словно нити, бровями.

Да, он оказался прав. Настя родилась еще в первом браке Кошкина, и вторая жена невзлюбила падчерицу с первых дней брака, за что получала бы время от времени взбучку, узнай вспыльчивый Игнатий Миронович о ее истинном отношении к его любимой дочери. Но Анна при нем никогда не обижала Настеньку, а сама же девушка не могла раскрыть отцу глаза на притеснения: стыдилась, все сносила, терпела, считала низостью жаловаться Игнатию Мироновичу на сварливую мачеху, которой, ей казалось, она должна была быть признательной за заботу о ней и младших детях.

Между тем родные считали Настеньку дурнушкой: не было в ней деревенской крепкой красоты. Впалые щеки, заостренный подбородок, словно обтянутые тугой кожей веки (настолько прозрачна была синеватая с голубыми прожилками кожа у больших глаз), узкие бедра –