Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Все утро Ульяна билась над истолкованием сна, не понимая, навредит ли всем ее вмешательство в ход судьбы Маши или, наоборот, принесет добро. Но как только она увидела Степана на задах дома, услышала его спокойный уверенный голос, то решила про себя не препятствовать ничему и никому, чтобы потом не винить себя и не мучиться от грызущей нутро совести. Будь что будет!

– Да что ты, Ульяна, куда же мне ее отпускать? Слыхала ли ты? А ежели не распишутся, расстанутся, случись что, и где нам искать потом Машу?

– Не поступит он так, Вениамин, не посмеет! – тут Ульяна резко обернулась и пронзила Степана сумеречным, показавшимся ему вороньим взглядом, будто Ульяна переродилась из прошлой жизни, в которой была этой черной остроклювой и страшноокой птицей. И хотя она не озвучила свою мысль до конца, но все поняли, что Ульяна имела в виду: никто не посмеет связаться с колдуньей, чары которой могут догнать человека, где бы он ни был.

– Богом клянусь, как только приедем в город, мы распишемся! – с жаром сказал Степан, поняв наконец, как близки они с Машей были к исполнению давней, столько месяцев лелеянной мечты.

Едкие глаза Вениамина буравили Степана, он пытался понять, насколько тот был честен перед ним, но и это уже было не важно; пророческие слова жены предрешили итог спора, и если он еще сопротивлялся, то только оттого, что хотел, чтобы последнее слово было за ним как за главой семейства. Наконец он с глубоким вздохом произнес:

– Так уж и быть, Степан. Так уж и быть, Маша. Отпускаю я тебя с тем условием, чтоб вы не жили вместе, пока не станете мужем и женой. Вверяю вас в руки Елисея и Марфы, уж они не допустят срама у себя под крылом.

– Не допустят!

– Вот и ладно.

– Вы когда отправляетесь?

– Уж заждались меня, всех задерживаю.

– Ясно. Помоги, Ульяна, собраться дочери.

– Да уж манаток шибко много как будто, – ответила Ульяна, немного успокоившись, и они вместе с падчерицей прошли в избу, чтобы собрать маленький узелок для Маши. Но она молчала о жутком кошмаре, так встревожившем ее ночью, уже наверное зная, что раз сбылся сегодня Степан, то сбудутся и три детских гробика, а главное, сбудется и самое чудовищное из сна: предрекаемая Акулиной темная ночь для Руси.

Вениамин тем временем давал последние наставления Степану. А несколько позже, прощаясь с дочерью и не имея представления, когда увидит ее в следующий раз, да увидит ли, он пустил скупую мужскую слезу. Ульяна в своей просьбе, обращенной к мужу, коснулась страшных потрясений, и так легко было в них поверить после стольких лет мировой войны, гражданской войны, перемен политики властей, коллективизации. Быть может, этот день будет последним, проведенным вместе, быть может, кто-то из них навсегда сохранит его в памяти как прощальный миг с любимыми людьми… тот из них, кто переживет грядущее.

Степан всего ожидал от родителей: ворчания, брани, – не ожидал только того, что так ровно примут они Марию. Отец как будто даже не удивился, увидев, что они прискакали вдвоем на коне: Маша спереди, а Степан, обхватив ее за талию, сзади. Только Марфа переглянулась недовольно с дочерями и хотела было проронить какие-то ехидные слова, но сразу осеклась, когда муж, словно предчувствуя ее ворчание, резко обернулся к ней и взглядом велел молчать.

Но ни Мария, ни Степан не заметили ее замешательства и недовольства: столь бойко бились сердца от их поступка, от новизны всего происходящего, от новизны их статуса, их положения, в конце концов, их счастья. Казалось, все теперь происходило впервые и впервые они видели эту степь, эти призрачные рощи на самом ее крае, этот старенький широкий дом с высокими окнами.

Когда они подъехали ко двору, телега с лошадью уже стояла на улице, все были тепло одеты, в телогрейках, женщины в платках, рукавицах. Корова стояла смирно позади телеги и махала лениво хвостом, изредка издавая мычание, умные ее большие глаза на некрасивой, выгоревшей от старости и солнца бледно-коричневой голове внимательно наблюдали за происходящим. Курицы в больших корзинах то и дело тихо кудахтали, ворочались, бились иногда подрезанными крылами. Черные овцы так же терпеливо, как и корова, стояли за телегой, уставившись пустыми глазами куда-то в одну точку в степи.

Елисей помог Маше спуститься с лошади, как будто так и должно было быть, чтобы она приехала вместе со Степаном, как будто сын именно об этом давеча спрашивал, когда просил дозволения съездить в Лытково. Степан же по лицу Елисея понял, что отец будет молчать и не станет упрекать его, потому не стал оправдываться.

И действительно, так оно и выходило: все было ясно без слов, просто прикипели они друг к другу и уж не могли расстаться, не могли изъять выстраданную любовь из сердец. Так к чему было омрачать чистоту их юношеского чувства, так долго вызревавшего в них, к чему были пустые праздные объяснения, оболочки фраз, в которые все равно не уложилась бы огромная неподвластная человеческим словам суть, составлявшая силу их любви? Все было бы ложью, слово было бы не серебром – бронзой. Лишь молчание было золотом.

Вскоре Степан запряг свою лошадь в телегу, и лошади медленно повезли их большую семью в неизведанную даль будущего, бесприютного, бездомного, туманного и неясного. Марфа, Пелагея и Фрося начали тихо реветь, скуля, как скулят побитые собаки под крыльцом дома. Огромный дом на хуторе, хоть и старый, покосившийся, с подгнившей крышей и проседающим крыльцом, а все же родной, теплый, уютный, обустроенный, но всеми покинутый, смотрел черными глазницами окон вслед беглецам – с осуждением, будто живой. Большой лохматый пес Дозор бежал покорно вслед за телегой: и тот оставил дом, который столько лет стерег и оберегал.

Елисей не оборачивался, не произносил ни слова, только смотрел на тяжелые крупы лошадей, на поднимающиеся копыта, на их хвосты, видел пятна на темной шерсти, слышал успокаивающее позвякивание удил и отказывал себе в мыслях. Марфа и дочери ревели все сильнее, все звонче, наполняя степь тоскливой песнью осиротевших путников. Мария внимала их похоронным завываниям и тоже хотела плакать, хотела разделить их печаль, но не могла; на душе было тяжело от расставания с привычной деревенской жизнью, тревоги за будущее, за хлеб, за кров, но слезы не подступали к горлу.

Со стороны казалось,