Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Спустя несколько часов, когда стемнело и от солнечного диска остался лишь мерцающий вдалеке над бугристыми холмами гор голубой туман, заволоченный черным дымом курящихся облаков, Демид прошел по широкой улице и вошел в просторный дом к родителям, где в окне большой комнаты еще дрожал свет от керосиновых ламп. Родители не спали, как и не спали братья. Авдотья и Никита Матвеевы жили в просторном доме с четырьмя спальнями, но места было не так много: у них было двенадцать сыновей, двое из которых – Демид и Тимофей – отделились, остальные десять подрастали и готовились к отделению. Саша ставил сруб для себя и молодой жены, Федор только сыграл свадьбу и намеревался строить свой дом, а остальные каждый вечер после работы в поле гуляли по улице поселка со своими избранницами. И сейчас в доме были только старшие братья со своими женами.

Земля у Матвеевых была обширная даже для такого крупного семейства, но причина земельного излишества была заключена в трагедии, случившейся в Климовке десять лет назад. Все началось с того, что старший брат Никиты, Михаил Матвеев, был призван на фронт в Первую мировую войну, где от товарищей по роте, большевиков, он впервые узнал о коммунизме, своими глазами узрел, что такое измена, когда с царских заводов стали приходить бракованные снаряды, пули, автоматы, когда свои же войска после ряда успешных сражений вдруг словно нарочно уступали и проигрывали немцам, все время предательски подставляя себя под удары противника, отступая все дальше на восток и постепенно сдавая Польшу на растерзание немцам.

Редкие победы перемежались с проигрышами, командование менялось, но ситуация становилась все хуже, пока в 1917 году не началось массовое дезертирство. Именно тогда Михаил Матвеев вернулся в родную Климовку, к хозяйству, земле. Но после пережитого идеи о народной власти не покидали его, работа валилась из рук, казалось, вот сейчас все солдаты зароются в земле и снова вернется прежняя власть, в которой люди делились на сорта, в которой нищета шла рука об руку с жизнью каждого простого человека, и чуть дашь слабину – увязнешь в ней, и сразу начнется голод для всей семьи.

Поэтому, когда в конце 1917-го восстали белые банды Корнилова, Михаил с пятью молодыми, сильными, коренастыми, жизнелюбивыми сыновьями добровольно вступил в ряды Красной армии и сражался на стороне государства. Поначалу родственники и односельчане с непониманием относились к решению Михаила Матвеева. Однако последующие события Гражданской войны, когда голод, разорение, нескончаемые сражения, отчаяние и тьма захлестнули всю бескрайнюю страну с разных ее концов и неизвестно было, откуда придет погибель для России: с востока ли, запада ли, севера или юга, – заставили односельчан по-другому взглянуть на власть, которую защищали Матвеевы, и самый поступок их представился им совсем в другом свете.

Бесконечные кровопролитные бои унесли жизни многих твердых духом солдат, и с фронта вернулись только Михаил и два сына, два средних сына погибли. Но и им недолго довелось пожить в родном селе: в двадцатом году белые атаманы в ходе короткого восстания пришли в Климовку и расстреляли этих трех добряков, которых сельчане искренне уважали за их заслуги перед отечеством. Расстреляли и еще несколько бывших красноармейцев, уцелевших в жерновах братоубийственной войны, но не уцелевших при точечных мятежах белых банд.

Жена Михаила умерла спустя три года, дочери были давно замужем, потому надел Матвеевых снова был объединен и с тех пор составлял шестьдесят десятин – довольно обширные владения для крестьянского двора. Неимоверно тяжелые, голодные годы времен двух войн остались позади, хозяйство за последние десять лет поправилось и теперь было велико: одиннадцать лошадей, четыре коровы, стадо овец, свиньи, гуси, куры. Братья были тружениками, и на столе каждый день было мясо или – летом – рыба, а в амбарах всегда были в избытке рожь, немного пшеницы. И хотя приходилось продавать зерно государству по твердым закупочным ценам, не оправдывавшим ожидания Матвеевых, они не роптали, мирясь с судьбой и желая одного: мира и укрепления порядка.

Когда Демид открыл тяжелую сосновую дверь в сенцах и вошел в дом, в обеденной комнате, освещенной лампой почти до потолка, он увидел мать и отца. Маленькая полная старушка с сухими морщинами на лице, в платке, прятавшем седые поредевшие волосы, штопала чью-то рубаху; отец, крепкий, отяжелевший с годами, но еще не тучный, а бодрый и работоспособный, усердно читал газету, медленно водя пальцем по строкам, как школьник, лоб его был напряжен и весь сморщился, сам он отклонялся как можно дальше от стола из-за плохого зрения. И он, и его жена не так давно освоили грамоту, когда в школе было организовано обучение взрослых. И так это чудно и трогательно показалось Демиду: видеть, как старый отец с седой бородой, вспыльчивый, даже порой бешеный, хоть и отходчивый, настоящий крестьянин, водил толстыми мозолистыми пальцами по истрепанной газетке, читая старые новости просто для того, чтобы читать, – что сын на миг замер, наблюдая за ним.

Тут же из горниц появились крепкие невысокие старшие братья с женами: Матвеевы мужчины были сложением так похожи друг на друга, что порой сельчане путали их. Демид, обняв по очереди братьев, невесток, обняв с жаром родителей, заметил, что все они были чем-то озабочены, особенно мать, которая, казалось, присыпала лицо белилами, до того оно было противоестественно бледно. Чувствовалась в ней и какая-то слабость, подавленность, безропотность – она будто не помнила себя. Отец и братья, все теперь столпившиеся перед ним, тоже глядели на Демида встревоженно.

– Что случилось? – спросил Демид, когда они перестали обниматься, и взглядом пробежался по лицам, глядевшим на него в ожидании.

– Да что… ничего, – мать и отец переглянулись, Авдотья хотела было что-то сказать мужу, остановить его, а потом чуть махнула рукой и глубоко вздохнула: рассказывай, мол, все одно узнает! И тогда Никита продолжил: – То, что к нам приходили агитаторы. Вступать в колхоз звали. – В его взгляде сквозила едва уловимая мольба, он словно взывал к сыну, чтобы тот, как представитель власти, защитил их от напасти.

Демид смотрел на них несколько мгновений, дожидаясь каких-то других, более страшных вестей, а затем вдруг понял, что это и были те самые дурные вести, что так встревожили родных, успокоился и улыбаясь сказал:

– Ну что же, колхоз так колхоз! Сейчас везде колхозы организуют, по-другому никак.

Услышав его ответ, Авдотья, казалось, чуть успокоилась, и тогда Демид снова крепко обнял ее и рассмеялся. Все вздохнули немного с облегчением, на лицах близких заиграли вялые улыбки. Но они еще сомневались, тревога за будущее