Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

мог забыть, что вся его жизнь перевернулась, что там плачут и горюют другие люди, а он здесь улыбается и с радостью рассказывает о счастливом будущем. Какое странное существо – человек! Сколь много он может вместить в себя: и темную бездну, и небесный полет – одновременно.

– Нет больше эксплуататоров и эксплуатируемых, каждый может учиться, каждый может работать, что мужчина, что женщина, – на этих словах Демида Ирина и Анна вспыхнули. – Все люди вольны, все люди равны, будь они детьми крестьян, рабочих или интеллигентов… Так и должно быть, это главная истина на земле, всеми давно забытая. Только представьте: в первобытном общинном строе не было деления на сословия и классы, были старейшины, и все. Все были едины! Но только подумать, во что превратился мир за каких-то несколько тысяч лет! Рабство, рабство, извечное рабство, мир был немыслим без эксплуатации одних людей другими. Если на Западе рабство отменяли, значит, оно появлялось где-то еще: в Африке, Америке, Индии, Китае… Империализм не знал другого способа существовать, он не мог заставить людей равно распределять ресурсы… не мог избавиться от богоподобных узурпаторов, забиравших себе все, а рабам – ничего. Вот почему капитализм и империализм – это совершенное зло, которому нет и не может быть оправдания, а коммунизм – это свет, влекущий за собой любого, в ком есть душа и сострадание к ближнему, это вечное движение к справедливости на земле. Это и есть истинный смысл жизни любого человека, в котором бьется настоящее, а не искусственное сердце.

Все долго молчали. Отец и мать пристально глядели на Демида, а Анна и Ирина смотрели на него с каким-то странным испугом, словно речь его не могла дойти до их ума, и то и дело в смущении опускали взор. Но слова Демида тронули Авдотью и Никиту, им обоим одновременно казалось, что они дожили до тех времен, когда старший сын стал умнее их и мог поучать их, и это было странно: дико было чувствовать себя не мудрее собственного отпрыска. Они уже давно замечали это за собой, за Демидом и Тимофеем, больше за Демидом: не то чтобы пренебрежение, но тихое несогласие с ними, со всем старым укладом, – замечали его безоговорочную веру в новые веяние, новые течения. Он был так похож на старшего брата Никиты – Михаила! И тот увлекся когда-то большевизмом и сгорел в испепеляющем огне Гражданской войны, прибрав с собой и всех сыновей.

– Видимо, – сказал наконец отец, – на роду у Матвеевых было написано влиться в новый строй и поддержать его. Так завещал нам наш покойничек Михаил. Значит, надо вступать в колхоз. Будем работать – чать не пропадем.

Уходил от них Демид уже поздно вечером, в непроглядный мрак улицы; ни в одной из спален далеко отстоящих друг от друга изб, венчающих холмы, не горел свет, деревня скрылась в черноте ночи, и лишь серые линии дощатых заборов чуть светились в беспросветной тьме, как спящие крепостные стены. Глаза долго привыкали к темноте, и он брел на ощупь, изредка спотыкаясь, когда дорога начинала резко уходить вниз или вверх по холмам. Демид так и не поведал родителям о том страшном, что произошло у него сегодня дома: возвышенные речи о великом и масштабном мешали опуститься до бытового и будничного, хотя это будничное и знаменовало крушение всей его прежней жизни. Как волевой человек, Демид должен был вынести все на себе, не вовлекая в свое несчастье старую мать и отца. Он все вынесет и будет надеяться, что та, кого избрало его взбунтовавшееся и вдруг помолодевшее сердце, поддержит его. Да, это был единственный путь, единственно верный путь.

Глава одиннадцатая

То, о чем Демид умолчал сегодня в родительском доме, случилось почти сразу после его возвращения к Ольге и детям.

Но предшествовали этому минуты восхитительного откровения, которые пока еще отодвигали его от темной истины, кружа напрасно голову: лишь только он увидел жену, которая вышла из горницы в комнату – в юбке и белой рубахе, молодая, цветущая, с узкими бедрами, как у девицы, но с высокой налитой грудью, как у женщины, с черными бровями, словно начерченными изящной кистью мастера, окаймлявшими зеленые раскосые глаза-омуты, хранившие, казалось, столько секретов, – как застыл, потрясенный.

В разлуке образ ее размывался и представлялся будничным, уставшим, неюным, с неприятным двойным подбородком, с тонкими нитями складок на лбу и на шее, отчего-то воображение рисовало ее старше, чем она была на самом деле. А ведь Ольга была еще так молода! Она была и свежа, и маняще красива, смуглая кожа ее шеи, плеч, лица лоснилась от мягкости и упругости, и двойной подбородок был незаметен взгляду.

Демид умылся с дороги в маленьком алюминиевом рукомойнике, подвешенном на стену, а затем подошел к детям, поднял на руки шестилетнюю Зою и трехлетнего Колю, а они обвили маленькие ручки вокруг его широкой шеи. Он разговаривал с ними, то и дело расцеловывал обоих. Маленький Володя спал в люльке в единственной горнице этой низкой съемной избы, привыкший к шуму, потому что дверей не было, только занавеска отделяла его от мира взрослых, и Ольга, все же немного сонная, терпеливо ждала, пока Демид ласкал детей. Лишь только они слезли с рук и стали бегать по комнате, гоняться за котом, как он сделал несколько шагов к Ольге, сжал ее лицо в своих больших крепких ладонях и так пристально вгляделся в ее глаза, словно чего-то хотел добиться от нее, хотя на деле он это сделал потому, что хотел добиться правды от самого себя. И вот наконец эта правда пронзила его теперь, когда он вглядывался в ее зеленые, диковатые глаза, обрамленные темными густыми бровями. Да, она была ему дорога, она была словно частью его самого, внезапно понял Демид, и ему стало вдруг так дивно, что еще несколько дней, даже часов назад он готов был отказаться навсегда от нее… и от детей.

– Родная моя.

Он вдруг с такой силой обхватил ее руками и так горячо поцеловал, что Ольга ахнула от неожиданности. Дети тут же подбежали к ним и стали что-то говорить, перетягивая внимание взрослых на себя, как это они часто делали, ревнуя мать с отцом друг к другу. Демиду пришлось разжать объятия и опустить взор к Зое и Коле.

– Да уйдите, цыц! – прикрикнула на них Ольга.

– Ну что ты, Оленька! Я их столько не видел, – Демид стал слушать детей и отвечать на их вопросы, рассказывая о том, где так долго пропадал.