Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Из всего того, что они наговорили друг другу в беспамятстве, на всю жизнь Демиду запомнились только одни ее слова, одна ее фраза, засевшая где-то в глубине сердечных мышц, как кровь грязнящее воспаление, еще долго обжигавшее его гордость:

– Ну полюбила я Кузьму, полюбила, бес попутал! Что ты теперь со мной сделаешь, коли так, коли я сама себе не хозяйка?

Это был тот самый хмурый Кузьма, вдовец, человек с длинной разбойной смоляной бородой и жесткими черными волосами, похоронивший сначала трех малых детей – одного за другим, – а затем и жену после четвертых тяжелых родов, долго живший бобылем из-за врожденной угрюмости. Медвежий карий взгляд его под сдвинутыми бровями вселял в любого, кто заговаривал с ним, неуютное ощущение, словно Кузьма мог в любой момент напасть на человека и двинуть ему по челюсти мощным кулаком, если ответы собеседника придутся ему не по душе. Сельчане относились к нему настороженно, если не сказать прямо: они избегали его, и уж тем более избегали ссор и прямых столкновений с ним. И этому Кузьме быть мужем его нежной Ольге! Этим грубым рукам трогать ее бархатную кожу, сжимать ее пышное тело!

В тот вечер Ольга рыдала и всхлипывала, упав на кровать, на которой она не лежала, а согнулась и сидела как бы на четвереньках, отчего так некрасиво свисала большая грудь, словно она именно хотела быть для мужа отталкивающей, – пока шумные рыдания ее не перетекли в обессиленный вой. Спина ее качалась, руки дрожали от напряжения, кожа век побагровела от соленой влаги. Володя голосил из комнаты, напуганный ее рыданиями, а Зоя, почувствовавшая смысл происходящего какой-то недетской силой подсознания и наблюдательности, крепко удерживала его от того, чтобы ползти к матери, пока рыдать не начал и маленький Коля. Ольга рвала на себе распущенные длинные волосы, грозила перерезать себе жилы, и хотя вся она была страшна в этот час, обезумевшая от горя, дикая, растрепанная, как загнанный в угол зверь, Демид оставался непреклонен: что-то стальное внутри него натянулось единым нервом. Он отчего-то знал, что поступает правильно, и ее рыдания не действовали на него: Демид вдруг оказался не мягкотелым, коим по недальновидности Ольга его всегда считала, путая мягкотелость с исконным добросердечием мужа. Осознание этой ошибки явилось горьким откровением для нее.

Перед тем как уйти к родителям, Демид задержался в дверях горницы, бросив последний взгляд на Ольгу, словно сомнение стрельнуло по нервам. Губы его чуть шевельнулись, рождая беззвучные слова, но ни слова не сорвалось с уст, и он просто ушел. Тогда наконец Коля и Зоя решились и побежали к матери, Володя приполз вслед за ними, Зоя помогла младшему брату залезть на кровать. Ольга теперь лежала на спине и почти не издавала звуки. Глаза ее были широко распахнуты, веки алели, и багровые частые прожилки сосудов, казалось, кровоточили на белках очей. Несмотря на невыносимую боль, она нашла в себе силы обнять детей, которые, как котята, обступили ее со всех сторон, кто сбоку, а кто улегся на мягкий живот. Она обняла и приласкала их с небывалой нежностью, снова заплакав, на этот раз тихо, обессиленно, безнадежно, как плачет человек пред утром неумолимой казни. Так они и уснули, обнявшись вчетвером, не кормленные на ночь, – уснули вместе в последний раз.

Демид увидел их поздно вечером и, не став будить, лег спать на соседней койке. Тяжелый беспокойный сон затянул в свою холодную прорубь; в нетопленой избе стало совсем зябко к утру.

Но уже с первыми петухами и бликами ласкового солнца, скребущимися в низкие окна, он бесшумно встал с кровати, оделся, накинул кожаную куртку и фуражку и вышел из дома. В холодном майском воздухе разлился петушиный крик, доносившийся со всех дворов по очереди, и нестерпимый, ни на что не похожий запах ветвистой сирени, растущей перед окнами их избы, зачаровывал своей силой.

Вскоре Демид уехал верхом на коне в районный центр, где в местных органах ЗАГС он получил развод, подав заявление в одностороннем порядке. Революция упростила бракоразводный процесс донельзя: развод наступал сразу по заявлению одной из сторон. Институт семьи начнут укреплять, но случится это позже: 1936 год с ужесточением данной процедуры, когда развестись можно будет только через суд, еще не наступил.

С этими документами Демид отправился обратно в Климовку, где сначала накормил детей, затем напоил и накормил коня, запряг его в телегу, а затем одел Зою и Колю, усадил их на телегу, присыпанную для тепла и мягкости сеном, туго завернул Володю в свою телогрейку и, веля Зое крепко-накрепко держать малыша, отдал его ей в руки. Поднялся порывистый майский ветер и, словно противясь солнцу и надвигающемуся лету, задувал в горловины и рукава, леденя кожу.

И вот уже он сам уселся на телегу и взял поводья, легко хлестнул коня кнутом, и тот повез их навсегда прочь из родной зеленохолмой, широкой, раздольной Климовки. Демид увозил детей прочь от родной матери, которая, должно быть, лежала теперь на кровати не шевелясь, как живой мертвец. Напуганная Зоя изо всех сил отгоняла этот образ: болезненно бледная, желтолицая Ольга, неподвижная, молчаливая, неспособная более выдавливать слезы, словно она вся иссохла за ночь, и то, как безжизненно свисала с койки ее нежная гибкая рука!.. Но образ этот то и дело возвращался к ней, наполняя детскую душу странной глухотой, черной пропастью, которой невозможно было не подчиниться, как бы ни хотелось обратного, потому что она лишь дитя, несвободное и малое, не понимающее поступков взрослых и смысла их двузначных слов.

Вдруг вдали показалась темная фигура женщины в длинной юбке, она вышла из избы и пошла будто за телегой, а затем остановилась, кутаясь зябко в шаль. Зоя не могла видеть лица этой женщины, но она видела, что та вышла из их дома, а значит, это была мать. Володя возился и стонал, изо всех сил пытаясь освободиться от тугого пеленания отца, и у него это быстро получилось, руки его были свободны, и он лупил ими сестру, крепко его державшую. Но Зоя не замечала ударов брата и не слышала его крик, она видела только черную безликую тень родной и любимой матери на дороге, медленно и неумолимо уменьшавшуюся, пока та не сжалась в крошечную точку, растворившуюся в синеве тумана.

Как бы ни было Демиду жаль Ольгу – прекрасную, заботливую мать, – он почти сразу отогнал это чувство от себя. Нет, не лютому Кузьме воспитывать его детей! Он увезет их с собой и, коли надо будет, воспитает сам, один,