Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

шила ему Ольга и даже маленькая рукодельница Зоя. А затем, утратив интерес к самодельным игрушкам, он облизывал две деревянные крашеные ложки, которые ему дали, чтобы он чесал ноющие десны, где вылезали первые зубы.

В мае солнце особенно медленно заходило, долго обливая улицы алым закатным теплом, но оно слабо проникало в крохотные окна, мрачные, рассыхающиеся, покрытые старой облупленной краской. Это была низкая и темная изба с давно небелеными стенами и скрипучими проседающими половицами, от которых исходил запах землистой сырости, мышей и гниения.

Довольно скоро из горницы донесся топот легких ножек, и тут же к свету керосиновой лампы, которую только успел зажечь Демид, подбежала черноголовая Зоя, и он подхватил ее на руки, она молча прижалась к его бритой утром, но уже колючей щеке. Вдруг случилось удивительное: восьмимесячный богатырь, ползающий на четвереньках, который не мог знать и любить отца, как он любил мать, потому что был слишком мал для столь длительных разлук и быстро забывал его, все же взревновал сестру к отцу, подполз к ним, встал на ноги и, ухватившись за штанины Демида, стал требовать, чтобы и его подняли на руки. Зоя с интересом взглянула вниз, а Демид, чуть склонившись, одной крепкой рукой подхватил и сына. Как же он мог все это бросить, думал в эти минуты Демид, играя и разговаривая с детьми, – как мог оставить этих крох?

Нет-нет, та соблазнительная, как дурман, страница жизни была окончательно перевернута: он вернется в Аргаш, но перестанет заходить к председателю, будет что есть мочи избегать встреч с искусительницей Настасьей. Он избавится от наваждения, ниспосланного на его душу, чтобы пытать его, он все преодолеет, потушит в себе искры разгоравшегося чувства, превозможет дурную страсть. Теперь это было точно.

Через полчаса Демид, наигравшись с детьми, открыл подпол, строго-настрого веля Зое смотреть за Володей, чтобы тот не свалился. Заметив, что в ведрах в сенях почти не осталось картофеля, свеклы, моркови, он и спустился в подпол. Там, среди старых проросших овощей, в дымке особенно вязкой, земляной, почти осязаемой сырости, дерущей носоглотку будто щеткой, он набрал в ведра самые годные клубни, поднял их одно за другим наверх. Лишь один раз он встревоженно крикнул Зое, когда та подошла к самому люку и стала глядеть на отца любопытными глазами под широкими, как у матери, бровями:

– Зоя? В чем дело? Где Володя? Следи, чтобы он не упал в подпол!

И тут-то и произошло то самое коварное, о чем он не решился поведать родителям, чтобы не обрушивать на их плечи тяжелый груз собственной неудавшейся жизни. Демид поднялся наверх и закрыл люк – опасность, казалось, миновала. Он еще не успел отнести ведра в сени и только присел на корточки, чтобы подхватить их, как Зоя вдруг спросила его, и этот по-детски наивный, прямолинейный, убийственный вопрос обдал Демида горячей волной беспамятства:

– Папа, а зачем дядя Кузьма к нам приходил и в подпол спускался с мамой?

Он вперил вдруг опустевший взгляд в маленькое личико дочери, не веря услышанному, но слова, какие, должно быть, всегда рождаются в уме в подобные моменты, машинально слетели с уст:

– Сосед Кузьма? Когда он приходил?

– Да он каждый день приходит.

– И что они с мамой делают?

– Они в подпол спускаются и люк за собой запирают.

В этот самый миг Зоя вспомнила, что мать велела ей молчать об этих посещениях, и смуглое личико девочки вспыхнуло от алой краски. Но было уже поздно: она сказала что-то злое, недоброе, что, вероятно, навредит чем-то матери, вот только она не знала чем и почему. Демид еще несколько минут сидел на корточках, застыв в положении, в котором он хотел подняться и отнести ведра в прохладные темные сени. Едкие, горькие мысли одна за другой скользили в сознании, сменяя друг друга. Ребенок мог что-то придумать, неправильно запомнить, неправильно рассказать, ошибиться. Но если Зоя что-то попутала, то что? Что в ее истории могло быть ошибкой, которая спасла бы Ольгу от его гнева, а их семейную жизнь – от разрушения?

– Они точно вдвоем спускались? – спросил Демид. – Может быть, он один спускался? Быть может, они не запирали люк?

– Нет, они всегда вдвоем и всегда закрывали люк. И мне еще страшно было, что он с ней что-то там сделает, я все время плакала, ползая за Володей и Колей. А потом так радовалась, когда мама все-таки вылезала оттуда живой.

Демид на несколько мгновений закрыл веки, сжимая их и стягивая брови, отчего весь лоб зашелся в тугих морщинах – как это бывает, когда лицо корчится от невыразимой муки: было невыносимо слышать столь живые подробности преступления Ольги. Но все-таки он встал, отнес ведра в сени, а затем, лишь только вошел обратно в низкую мрачно-желтую комнату, увидел белое облако – то Ольга в одной рубахе вышла из горницы. Волосы ее растрепались, и она распустила прическу, а теперь чесала волосы гребнем, чтобы заплести косу снова.

Казалось, она что-то почувствовала в зловещей тишине, разлитой в избе, и сон ее прервался; веки ее были тяжелы, припухли после сна, она стояла в неярком свете лампы и с напряженным испугом глядела на мужа. Невозможно было выразить словами, описать ту бездну, что сквозила в его взгляде; казалось, он только что узнал о трагической гибели кого-то из близких или узнал о том, что сам скоро умрет. Взгляд этот как будто говорил, что пути отступления нет, мир рухнул, началась война. Ольга почувствовала, что кто-то пырнул ее под сердце, словно ножом, вонзил его под самые ребра – такая острая боль полоснула изнутри. Он знал! Знал! Ей теперь не было спасения.

– Что случилось? – спросила она, стараясь спросить как можно ровнее, но голос ее дрогнул.

Демид не спеша подошел к умывальнику и стал мыть руки, испачканные в земле; вода журчала и едва капала, казалось, вечность пролегла между несколькими минутами. А затем, ни слова не говоря, не глядя на жену, Демид прошел в темные сени, и взбудораженная Ольга, трепеща от страха, последовала за ним. Там она вся сжалась от холода и тревоги и вдруг, в полумраке, показалась ему такой маленькой и несчастной, она будто ждала, что он ударит ее, – он, всегда спокойный, уравновешенный человек, он ударит ее! А Демид не мог даже кричать.

Они долго ругались, пререкались, сыпали неразумными обвинениями, потом Демид ушел в дом и зашел в горницу, в которой уже не спал Коля, но Ольга догнала его и снова стала ругаться и спорить.