Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

там он, попробовав свои силы, почувствовал, что эта работа была интереснее: рядом с самим пластом угля, в ограниченном пространстве он вдруг почувствовал себя уютно. С тех пор он так и работал в забое.

Афанасий глубоко отбивал обушком снизу пласт, из такой выемки у него получался «гребешок», а уже его было легче отколоть от основной массы пласта. Чтобы переместить отбитый уголь из забоя в штрек, пускали специального человека – «саночника» – он на четвереньках волок ящик, нагруженный отбитым углем. Афанасий крепил за собой выработанное пространство, что было сложной частью работы, потому что кровля каждый раз попадалась разная: то гладкий и неподатливый песчаник, то порода с трещинами, слабая. Попадалась и «ложная кровля»: тогда тонкая прослойка сланца над углем медленно отходила целиком.

И хотя труд был непомерно тяжелым, потому что все действия производились вручную – кирка, лопата, вагонетка, – Афанасий прикипел к этому существованию в полумраке, к вечной борьбе с природой за ее богатые жизнеобеспечивающие ресурсы. Никому бы не признался он, что полюбил сам момент, когда он находил в пласте кливаж и начинал работу по нему. Пласт был выложен слоями угля, и легче всего было извлечь его, если найти самый податливый слой, подрубить его, и тогда те пласты, что были ниже, сами отваливались. Не всегда все получалось сразу, иной раз приходилось повозиться, подумать, как сделать лучше, и в эти творческие моменты Афанасий получал особенное удовольствие от работы, хоть и мокла на нем насквозь рубаха.

Но сегодня все пошло не по плану: спустя час управляющий послал Афанасия, как опытного шахтера, в новый забой, он попросил его выяснить, насколько правомерны были требования шахтеров, которые настаивали на чрезмерно высоких расценках за – как они утверждали – очень сложный пласт. Как только Афанасий пришел сюда, то понял, что забой круто падал вниз, и он скользил по нему, упирался в стойку. Казалось, лампа размахнулась и зависла: стойки всегда устанавливались поперек пласта, невзирая на его крутизну. На столь крутом пласту необходимо было создавать уступы, чтобы обезопасить тех товарищей, что работали ниже, ведь любой сорвавшийся камень или глыба, если бы полетел по прямой, мог убить забойщика. Поэтому здесь забой шел уступами, и каждый уступ заслонял рабочего от возможных ударов сверху.

Но двадцатилетние рабочие встретили Афанасия без радости. Они впились глазами в его торчащие уши, поразившись его неказистости и… старости.

– Зачем пожаловал? Учить нас работать?

Но – странное дело – смирный Увальцев посмотрел на них без тени раздражения, будто он не чувствовал неприязни в их голосах.

– Учить не буду, а за вас троих сработаю.

– Напужал! Иди-ка в третий уступ, поглядим на тебя.

В том уступе пласт угля оказался с вкраплениями, отчего он весь был попутан и не отставал от кровли. Афанасий, пыхтя и кряхтя, подрубил его снизу, но ничего не отвалилось. Тогда он подрубил его сбоку, но опять ничего не произошло. Неприятная волна разочарования и стыда прошла по телу: неужто придется крошить? Он достал флягу и стал пить воду, насыщая обезвоженное тело. Провел рукой по мокрому лбу, размазывая сажу по и без того покрытой копотью коже.

В этот миг послышались голоса и смех рабочих из-за уступа. Они смеялись над ним, над тем, как он сработал за них троих. Афанасий поморщился, не зная, как быть, досада и раздражение жгли грудь, он присел и стал думать, что же делать, как подступиться к пласту, как не ударить в грязь лицом перед молодежью. Хорошо, что они не видели его смятения, какое удовольствие оно бы им доставило. Эх, для них в свои тридцать шесть лет он был отжившим век стариком! Внезапно послышался глухой треск, и вдруг как по волшебству уголь весь отвалился и упал на землю: дело было сделано! Пыль от удара угля о землю разметалась в сыром воздухе столбами и наполнила легкие Увальцева черной копотью. Он закашлялся так глубоко, в какие-то секунды совсем задыхаясь и глотая перекрытой гортанью воздух, грудь его содрогалась от хрипа, ему показалось, будто сейчас он отхаркнет куском легкого. Но приступ прошел, и он продолжил работать.

Позже, возвращаясь в конце смены к выходу, не успел Афанасий отойти от своего забоя, как услышал сдавленный стон. Он склонился и нырнул в чей-то низкий забой, откуда доносилось мычание. Отверстие сужалось, и он уже стал ползти на четвереньках, потом по-пластунски, с большим трудом удерживая одной рукой лампу. Хрип нарастал. Наконец в свете лампы Увальцев увидел впереди движение. Что-то мелькнуло перед глазами: то хвост крысы шмыгнул прямо перед его лицом. Он замер, ничего не почувствовав – ни отвращения, ни испуга, – а затем наконец увидел, что впереди, в саженях трех, торчали чьи-то ноги, и они шевелились. Казалось, земля сдавила человека, расплющила его, но он был все-таки жив. Внимательно всмотревшись в кровлю, Афанасий вдруг понял, что и сам может застрять здесь: земля шла, крепления трещали. Она сжимала забой. Нужно было уходить, отползать немедля! Но Афанасий, недолго думая, пополз что есть мочи вперед, кряхтя и матерясь.

Пот лился с лица и волос, струился по носу, капал с лохматых бровей. Ему было только тридцать шесть лет, и у него были маленькие дети, которые останутся без содержания, если он погибнет… но как было оставить товарища в беде? Тугими руками он так мощно, словно вся жизнь его зависела от этого, рванул рабочего за ноги, высвободив его из прохода. И оба они задом стали быстро ползти назад; стремление жить в моменты катастрофы оказывается невероятно сильно в человеке, так что учишься и ходить, и ползать назад столь же быстро, как это делал бы вперед. Через несколько минут они выбрались из забоя, и извлеченный из-под пласта рабочий отчаянно жал ему руку.

– Не благодари, – сказал Афанасий товарищу просто, без тени стеснения, как будто он каждый день спасал шахтеров от беды. – Разве ты меня не вытащил бы?

Позже, когда Увальцев с последними шахтерами смены покидал свой лабиринт, кто-то из них сказал, что почувствовал странный запах. Рабочие стали принюхиваться, а затем шутить над ним и смеяться, ведь все знали: метан не имел ни вкуса, ни запаха. Но вдруг, только стали они выходить к рудничному двору, позади них раздался резкий оглушительный хлопок – взрыв! Шахтеры обернулись: из-за спин повалил дым. Какое счастье, что все успели покинуть проход! Какое-то время они задержались здесь, разглядывая то разрушение, что случилось из-за небольшого взрыва утекшего метана. Взбудораженные после того, как холодная смерть незримой призрачной тенью проскользнула так близко от