Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

лапы так, что казалось, вот-вот вырвет цепь. Одновременно перед ними оказался молодой мужчина в штопанной во многих местах рубахе, которая, очевидно, когда-то была белой, а теперь была грязно-серого цвета и становилась почти прозрачной, истлевала на потном теле юноши.

Это был Герасим: как и обещал Аносов, сын пришел устраиваться на работу к Увальцеву. Он был среднего роста, худой, сутулый, но, судя по мясистым пальцам и грубым ладоням с мозолями, умел работать, а это было главное. Своеобразное лицо его не было отталкивающим, но и не было приятным: маленькие, как копейки, едкие глаза были близко посажены, из-за чего нарушалась гармония черт. Губы были тонкими, как у завистника, а рот большим – противоестественное и столь странное сочетание; нос был чуть вздернут, русые волосы – жидкими, и он нарочно не стриг их слишком коротко, чтобы шевелюра его казалась пышнее и скрывала кривой череп.

Афанасий отправил Наташу в дом, а сам пожал руку Герасиму, затем прикрикнул на собаку строго, но без злости, и, когда она умолкла, заговорил. От бешеного лая еще звенело в ушах, но Увальцев уже объяснял юноше, в каких делах ему нужно было помогать по хозяйству. Затем он провел его по стайкам, показывая, где у них были куры, где гуси, где был сарай для коровы и лошади; провел к погребу, вырытому в высоком сарае, в котором хранился инструмент.

Вечерело. С духотой отступало и солнце, и они бродили теперь по огороду в тенях заборов и сараев, и глаза, уставшие от слепящего светила, могли наконец отдохнуть. Вдали в косых, стелющихся лучах солнца искрились луга, виднелся задний двор, бесконечное картофельное поле, – луга, на которых паслась лошадь Увальцева.

По селу разнеслось протяжное мычание возвращающихся домой с полей коров. Договорившись об оплате, днях выплат и часах работы, Афанасий и Герасим вышли в передний двор, который был теперь почти весь в прохладной тени, и лишь один уцелевший янтарный луч прорезал пространство наискось, по крыльцу. В этот самый миг из дома появилась Полина Увальцева и вся оказалась в искрах света, сияя, возвышаясь над ними, как красавица из древнерусской сказки.

Герасим совершенно против собственной воли остолбенел, застыл, как каменный. Афанасий, все еще пребывающий в состоянии разнеженного добродушия, не заметил его замешательства, не заметил, какими тяжелыми взглядами обменялись незнакомец и его жена, и меж тем продолжил говорить:

– Это супруга моя, Полина Сергеевна.

«Супруга! – пронеслось в голове у Герасима. – Да она тебе в дочери годится, богатей проклятый! Такая редкая красота… и досталась такому уроду! Где справедливость на свете?»

Хотя Аносовы приехали в Рудники почти год назад и знали многих людей в поселке, Полину Герасим видел лишь дважды, издали, не успев ладом разглядеть ее. Казалось, муж нарочно прятал такую неземную красу в темном тереме; домысел его был вызван внезапным наваждением, охватившим Герасима. В действительности он не имел возможности видеть Полину, потому что сначала она была на сносях, а затем занималась новорожденным ребенком и чаще всего сидела дома. За водой муж не давал ей ходить, не позволял носить тяжести. И вот теперь Герасим мог впервые увидеть Полину Увальцеву вблизи, изучить каждую черточку в этом необыкновенном создании, чьи чары почти ранили его, причиняли ему физическую боль.

Если бы кто вгляделся в Полину пристально, то мог бы сказать, что она не была совершенной красавицей: не с нее ваяли бы статуи скульпторы. Да, она была высокой и стройной, и у нее были пышные бедра, но в то же время таз был узковат, а талия широковата и терялась на фоне не слишком широкого таза; стан ее казался женственным, только когда человек смотрел на нее сбоку, да и грудь полнела, только когда Полина кормила ребенка, в другие месяцы она была совсем маленькой, как у юной девушки. Но это все терялось, забывалось, стоило только заглянуть в ее большие, странной формы голубые глаза, осененные черной бахромой ресниц. Как они горели на белом холодном лице, как упрямо был вздернут маленький непокорный носик. Смоляные волосы, поднятые высоко, еще больше оттеняли белизну ее нежной кожи.

Однако и это было не все! Ни Увальцев, ни Герасим того не понимали, что вся ее прелесть была не в хрупкости, не в холености, не в очаровании голубых глаз, а в самом выражении непокорности и независимости, которым было проникнуто в ней все, каждая черточка, каждый изгиб тела, будто она могла прожить без всех них: без мужа, без Герасима, без детей, без денег даже, без богатого дома, – а вот они без нее существовать никак не могли, потому что она одна была суть их существования, она одна была светилом их мрачной жизни. Но если бы кто спросил ее, в чем именно заключалась эта суть и почему без нее все погибло бы, ответить она, вероятнее всего, не смогла бы, но любопытствующий навлек бы на себя вечные проклятия. Главным, тем не менее, было то, что Полина настолько не сомневалась в собственной исключительности, превосходстве и неотъемлемости от смыслов и чаяний других людей, что это придавало ей обаяние и очарование чудовищной силы, которому сопротивляться было невозможно.

Полина меж тем кивнула юноше, а затем легко спустилась с крыльца, открыла ворота и стала ждать медленно бредущую вдалеке корову, уперев тонкие руки в бока. Герасим откланялся и направился к выходу, но оглядывался вполоборота, вертел головой, чтобы вновь и вновь взглянуть на стройный стан Полины Увальцевой, осененный клонящимся к бескрайней степи светилом, отчего казалось, что силуэт ее золотился, и, чем дальше он отходил, тем больше он просвечивал в янтарном буйстве света, словно она вся была соткана из солнца.

Глава тринадцатая

В последние недели Увальцеву отчего-то назначали четвертую смену, и он пока не роптал, уходил в лаву в ночь. Но сегодня у него был выходной, и он натопил печь, а затем вместе с Полиной отправился в баню, оставив Женю на помощницу Наташу. Там, в нещадной жаре, жена парила его, а он заходился в кашле. С тех пор как его одолел непреходящий кашель, Афанасий уверовал, что лучшим лекарством для него была баня, и потому раз в неделю он просил Полину снимать с него кожу березовым веником.

Позже, когда жена и детей намыла, и сама помылась, они сидели за большим самоваром. В гости к ним пришли соседи, они тоже успели помыться в их бане. Марья и Федот, оба старше, чем Афанасий, были плотными, как шкаф, и занимали сразу всю лавку