Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

присыпались пеплом дни юности, уж не было ни квартирки их – комнатушки, – которую снимали с отцом, не осталось и свидетелей его неблагородного поведения. А сам он, Афанасий Увальцев, с тех пор будто переродился, стал другим человеком: никакие невзгоды и неприятности не могли взволновать и вскипятить едкие чувства на дне души, он оставался всегда спокоен, что бы ни случилось. Вот почему он редко раздражался и много безобидной глупости мог стерпеть от других людей, как случилось сегодня на шахте, когда Увальцев не обиделся на молодых товарищей. Это, быть может, и была та самая мудрость, о которой когда-то говорила ему чахоточная старушка-мать. Тогда он не смог понять ее.

Когда Афанасий прибыл на Полтаво-Брединские копи, когда постепенно стал выполнять и перевыполнять норму, деньги распирали кошелек. И тогда-то его отрешенность от жизни и ее суеты стала не то чтобы рассеиваться, но ее туман стал чуть реже, и Афанасий стал учиться, как парализованный учится заново ходить, вновь радоваться мелким радостям простого обывателя. Он начал откладывать деньги на большой дом, а вместе с тем чем больше он копил, тем чаще его посещали мысли, что в доме ему будет все так же постыло, если он будет жить в нем один. Для чего дом, если не будет в нем семьи, если не будет детей? Мысли эти, хотя он отчаянно гнал их, поселились в уме Афанасия против его воли; они, казалось, были неистребимы, как ростки сорняков и травы, пробивающих не только сухую почву, но и каменные возвышенности, постепенно не только озеленяя их, но и разрушая их. «Мертвому не должно быть место в душе», – сказал тогда себе Увальцев.

Поставив дом, он пошел свататься к самой завидной невесте в Рудниках – красавице Полине Гончаровой. Почему-то он был уверен, что отец откажет ему, а если не откажет, то сама Полина рассмеется презрительно в лицо. Куда было ему, нескладному, лопоухому, немолодому, свататься к такой девице? Он и сам не понимал, на что рассчитывал. Но бедное семейство с радостью приняло жениха, и Полина, хоть и робела, но улыбнулась, услышав о его предложении. Тогда же он вдруг подумал, что девушка была не по годам расчетлива, и даже заподозрил, что неспроста она бросала на него пронзительные взгляды в прошлые месяцы, когда встречала случайно на улице. Не он пришел завоевывать ее сердце, а она упредила его, сама намеренно околдовала и захомутала!

Но и это бы все ничего, и с этим можно было жить, и он жил: Полина стала его отдушиной, его отрадой, уж как он баловал ее! Не будил спозаранку, если мог, вставал с петухами и готовил щи или борщ, таскал воду, топил печь, кормил гусей и кур, собирал яйца, работал в огороде, стараясь облегчить ее труд, как мог. А когда его смена была четвертой, то, поспав днем несколько часов после работы, вскакивал, чтобы насытить день трудом и через это угодить молодой жене. Для него Полина была своенравным ребенком, горделивой, царственной лебедью-красой, которая берегла свою белую кожу и нежные руки. Как бедняки-родители умудрились избаловать ее – было непостижимо, а для Афанасия еще и неважно.

Однако материнство, рождение детей усугубило их отношения, омрачив безоблачное счастье Полины. Она не то чтобы не любила Женю и Наташу, но – Афанасий убедился в этом вполне – не готова была к тому, что дети будут отнимать все ее время, будить по ночам, не давать спать днем, требовать заботы, внимания и еды, а главное, часто болеть и плакать. И потом, как она не любила готовить! А приходилось, ведь они все время хотели есть. Вдобавок ко всему, помощь мужа она считала незначительной, оттого все больше серчала, вскипала, раздражалась. Что же было делать? Как часто Увальцев задавал себе этот вопрос!

Ведь он сам выбрал Полину, он мог посвататься к любой другой, менее балованной девушке, он мог жениться на более сговорчивой вдове, коих было много после войны. Разве сам он не видел, как белели ненатруженные руки Полины, как лоснилась холеная кожа на лице, словно она никогда не видела вездесущего степного солнца. Большие глаза ее непонятной, причудливой формы в обрамлении огромных ресниц на белоснежном лице – вот все, что он знал, все, чем он хотел обладать. Вина была всецело на нем, а значит, и жене вменять было нечего, нужно было терпеть и как-то облегчать и Полине, и себе жизнь. А ведь будут еще дети! Будет все тяжелее и тяжелее. Но он был мужчина, а стало быть, не будет ни жаловаться, ни укорять жену. Счастье и будущее семьи целиком и полностью зависело от него самого.

Теплый ветер усиливался, гулял мощными порывами по степи, как стремительный отряд кочевников, задувая в уши, в ворот, сметая фуражки с голов рабочих. Афанасий даже снял фуражку и подставил темные с проседью волосы палящему солнечному диску. Золотистая рожь волновалась под эти завывания, рисуя дивные рисунки в поле, когда кругами или линиями часть ее пригибалась низко к земле, будто кланялась, а другая вздымалась, волны ходили по золотой глади, и картина эта успокаивала нервы. Она словно напоминала о том, что природа живет собственной жизнью, говорит на своем языке, отличном от человеческого и, быть может, даже противоположном ему. Все их бренные заботы были для нее мигом из жизни планеты, и она никогда бы не вняла надуманной тоске скоротечных людей. В этом отречении от поиска понимания, от жалости, сострадания к самому себе он черпал силы, закалял свою выдержку и через это мирился со своей судьбой.

За ржаными полями распростерлись луга под покос – там раздавалось удивительно равномерное шуршание, сменяющееся металлическим позвякиванием. Человек двадцать колхозников косили, выстроившись в ряд, словно по написанной линии, взмахивали косами, и стройными рядами ложилась срезанная трава. Когда колхозники остановились, они принялись точить косы, и по всему полю от только что скошенной травы шел чудесный, пряный, ни на что не похожий запах – запах травяного сока, источаемого срезанными стеблями.

Лошадь бежала неторопливо по сухой и пыльной дороге, цокали копыта, звенели удила, убаюкивая Афанасия, он стал засыпать, не поняв, что другие уже заснули. Не спал лишь Аносов, он все твердил о своем, полагая, что рабочие только дремлют и слышат его.

– Что думаешь ты, Афанасий? – спросил он вдруг, поняв, что уже никто не отвечает ему. – Ты живешь в этих краях дольше нас всех. Куда мне пристроить сына?

Увальцев вздрогнул и очнулся от дремы. Просыпаясь, он закашлялся в страшном приступе. Когда