Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Что я скажу, Иван, не по нраву тебе будет.

– А ты все одно скажи.

Увальцев чуть фыркнул.

– Не ты должен сына пристраивать, а сам он должен себя пристраивать.

– Ишь оно что.

– А ты думал? В нашу юность кто бы сказал нашим отцам: куда пристроить ваших детей? Не засмеяли бы мы их? Разве не мы сами на завод бежали против воли родителей, чтоб лишний кусок хлеба заработать?

– Тогда другие времена были… и детский труд был разрешен.

– Разрешен. За полкопейки.

– Что и говорить – царские времена.

– Времена и сейчас не слаще. У тебя что, деньги из карманов сыплются? Чуть только работу с высокой зарплатой нашел, так детей баловать? А о будущем кто думать будет?

– А ты своих не будешь баловать?

– Своих… дожить бы еще до такого сроку.

Аносов замолк, поняв сразу, на что тот намекал, слова застряли в горле, а потом он сказал примирительно:

– Ну, будет тебе, Афанасий.

Этот разговор всколыхнул в душе Увальцева досадные мысли; вроде бы и дела ему не было до Аносовых, но сейчас зачем-то думал он не о Полине, не о детях, а о двадцатилетнем парне, не только не желавшем помогать родителям, но и ставшем обузой для них: как таких только земля носила в их непростые времена? Не давеча как вчера в разоренной белыми бандами и интервентами стране свирепствовал всенародный голод? Стыдно было это не помнить, стыдно было не знать, что голод мог постучаться в двери в любой день снова. Но затем он утихомирил в себе досаду, непроизвольно, сам по себе. Вспыльчивый по натуре, в свои зрелые годы Афанасий был уже не тот и остывал мгновенно.

– Ты вот что, Иван… – заговорил он снова. – Мне работник нужен. Помогать жене по хозяйству. Дети малые совсем, не успевает она, ну… сам понимаешь… А мне тем более некогда помогать, работать надо. Не будет лениться твой сын?

Иван всполошился и даже привстал в телеге.

– Что ты, Афанасий, конечно не будет. Он у меня не лодырь, не бездельник, ты не подумай. Парень с головой, сила недюжинная, по дому да огороду все делает, просто шахта – это не его. Будет тебе подспорьем.

– Ну, будет видно.

Перед глазами вновь пробегали золотистые поля, засеянные рожью, пока их не сменили луга и пестрое разнотравье: ярко-синие васильки, желтые сурепки с медовым запахом, нежные, с миндальным запахом повилики, желтые, красные, розовые скабиозы. Затем снова мелькали поля и редкие кусты, приземистые широкостволые сосны, и где-то вдали высились безмолвные каменные стеллы – все, что уцелело в этих краях от стоянок древних людей. Вскоре вдали показалась сочно-зеленая березовая роща, опутавшая своими листьями реку, по берегам которой темнели крыши домов – там расположилось село Рудники. Они были наконец дома. Увальцеву мерещилось, что что-то происходило, жизнь менялась, казалось, и воздух был иным, не таким, как прежде, – душным, знойным, накаленным солнцем. Предчувствие ли то было неминуемой кончины, или войны, или других потрясений?

Вечером того же дня Афанасий возвращался с речки вместе с Наташей, где и он, и дочь вволю накупались; во всем теле чувствовалась восхитительная свежесть после пресной воды, волосы были мокрыми, липкая одежда приставала к коже, но оба улыбались, счастливые и охлажденные. Когда Наташа устала и запросилась на руки, Афанасий легко подхватил дочку и усадил на свои костлявые плечи, придерживая ее за загорелые ноги.

Еще вчера жена устыдила бы его за баловство и отдых на реке, когда он мог бы больше делать по хозяйству, но сегодня, лишь только он рассказал ей о повышенной оплате и о решении взять в дом работника, как Полина сразу преобразилась: весь день она ластилась к нему, как кошка, не сердилась на детей и не таскала Наташу за ухо (что он так не любил), а даже наоборот, два раза приголубила дочь и погладила по волосам, – словом, она пребывала в приподнятом настроении.

Жар дня отступал, и хотя солнце еще высоко катилось по коромыслу дня, свежесть после реки не отпускала тело. Наташа, смуглая девочка с суровыми, как у отца, чертами лица, лишь отчасти сглаженными мягкостью, унаследованной от матери вместе с ее маленькими ушками, без умолку расспрашивала его обо всем, что видела вокруг и что пыталась постичь. С лица Афанасия не сползала та самая радостная улыбка, которую многие называют глупой. Но называют они ее так лишь оттого, что сами глубоко несчастны и не способны постичь чужого безусловного счастья и самой возможности такого безусловного счастья. Да, он был глуп, думал меж тем Афанасий, он был глуп, потому что в эту самую секунду, в этот мимолетный миг, песчинку времени, подаренную ему судьбой, он отказывался думать о будущем и грядущем.

Как качались мелколиственные березы под порывами степного душного ветра, как затейливо шелестели, шуршали, переговаривались друг с другом ольха и орешник со своими сережками, когда Афанасий с Наташей на плечах шел по тропинке мимо утопающих в зелени огородов и рощи, словно деревья обсуждали его и дочь. Душистая сирень обволакивала заборы, отцветая, дурманя чувства своим нежно-сладким и одновременно с примесью горечи ароматом. Как хорошо было обернуться и взглянуть на водное зеркало, чистое, тронутое бегущей по ветру рябью, в котором отражалась глубокая синева уральского безмятежного приветливого неба, и как хотелось вобрать в себя всю эту чистоту и невинность здешней природы, ставшей ему родной за последние девять лет.

Впечатать бы в себя этот шелест, это шуршание, колыхание трав на ветру, аромат трав и сирени, тревожную рябь широкой реки – навеки, ибо не существовало в мире ничего совершеннее этих пьянящих звуков, запахов, видов. И всякий раз в ответ на беды, несчастья, катастрофы предъявлять обидчикам этот подлинный незамутненный пороками миг, миг без изъяна и боли, как бесценный нерушимый клад, несомый вечно в душе, словно за пазухой. Если есть такой клад, стало быть, уже ничего не страшно, никакое отчаяние и безысходность… потому что однажды ты уже испил свое счастье до самого дна – на бренной земле.

– Люди здесь другие, что ли, – говаривал он изредка жене и товарищам, – не ожесточились, не озлобились за годы войн, сумятицы и голода. Помню, как приехал, стал жить, общаться и понял тогда: не хочу никуда больше, здесь будет мой дом.

Между тем они прошли задний двор и вышли к крыльцу, в передний двор, где стояла телега. И вдруг в эту самую минуту ворота со скрипом отворились, залаяла яростно молодая и резвая собака, кидаясь и вставая на задние