Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

на руках – веселым пухлым и некрасивым ребенком с большими торчащими ушами, – он бросал на нее долгие, тягучие взгляды. То же самое случалось, когда они встречались во дворе или в огороде: взгляд его, полный страшного обожания, обжигал ее своим преступным бесстыдством.

Ей становилось не по себе, она справедливо думала, что он не имел к ней должного почтения, какое она заслужила хотя бы тем, что была женой и матерью, к тому же была на несколько лет старше его. Порой Полине казалось, что она даже боится Герасима, боится, что его страсть выйдет из-под узды и он сотворит с ней непоправимое. В такие дни она клялась, что лишь только Афанасий вернется со смены, лишь только войдет в дом, как она потребует, чтобы он рассчитал нахального работника. Не добром от него веяло, не добро он принес к ним в дом.

Но… всякий раз, как муж заходил в дом, она терялась и не знала, как выразить гнетущие ее мысли. Это было стыдно, неловко, неудобно. И вот она начинала молчать, сглатывая слова, как слезы, а затем новая череда мыслей, будто рожденная в недрах совершенно другого человека, заглушала прежние: зачем же так было обижать Герасима? Разве он сделал что-то плохое ей? Разве что-то сказал ей? За несколько недель он и двух слов не обронил, так боялся ее. Разве виноват он был в том, что посмел полюбить ее? А ведь и правда: как льстила ей эта преступная страсть! Как возвышалась она в собственных глазах, зная, что одно только слово ее – и Герасим сделает все, что она повелит. И она молчала. Молчала!

Всякий раз, как на душе было дурно, тоскливо, она вспоминала о том, что где-то в огороде работает Герасим, ее верный раб, и ей становилось легко и весело на душе, она шла к зеркалу, висевшему у порога, подолгу любовалась собой и чему-то смеялась. И потом, когда Афанасий приезжал, настроение ее, переменчивое до невозможности, из радушного превращалось в сварливое. Она думала про себя, что мужу сказать ничего нельзя, потому что он не любил ее по-настоящему и не заслуживал ее искренности. Она дулась за рукоделием, дулась, когда кормила детей, когда укачивала в люльке, подвешенной к потолку, маленького Женю. И молчала. Молчала!

Что это была за несчастная, измученная, изнасилованная собою же душа! Разум ее был сосредоточеньем самых невозможных, самых далеких от истины мыслей, в нем умещались обвинения всех родных, мужа, детей не только в неблагодарности и нелюбви к ней, но и в желании погубить, извести Полину. Когда Женя часто плакал и не спал ночью из-за режущихся зубов, как сегодня, она внушала себе, что все хотели ей жестокой смерти, и сама судьба обернулась против нее. Но главное, что доводило ее до исступления, было то, что она знала, это был не конец: отмучается она с Женей, он станет старше, а затем родится еще ребенок, и все начнется по новой. Как же Полине не повезло родиться женщиной, и сколько терзаний и страданий она должна была снести только из-за того, что не была мужчиной!

В этот горький день, несущий в себе зачатки тяжкого преступления, Полина почти не спала, потому что сын плакал из-за зубов, и оттого она была озлоблена, хоть и молчала все утро, не отвечая на вопросы дочери, лишь изредка, когда та надоедала, она таскала ее за косы. За окнами просторной горницы шелестели капли дождя, серело блеклое небо, влага проникала в открытую форточку, окутывая ее и сына. Женя хотел спать и плакал, но, чуть только засыпал, сразу просыпался, крича от боли в деснах.

– Что за бесноватый ребенок! – воскликнула Полина в сердцах и с силой бросила его в люльку, отчего он стал реветь еще громче, багровея от натуги. Она же начала качать люльку в надежде, что сын уснет. Жестокий умысел созревал в ее помутненном рассудке.

Так прошел час, и Женя, отчаянно сопротивляясь, все-таки уснул. Ему было тогда десять месяцев. В горницу заглянула любопытная Наташа, но Полина цыкнула на нее, и та убежала в другую часть дома, где были ее самодельные игрушки: выструганные отцом фигурки животных и людей. Полина долго глядела на некрасивое, лопоухое лицо сына, как смотрят на причудливого зверька: без ласки, без нежности, без сознания своего кровного родства с ним. Отчаянная и холодная мысль о том, что она совсем не любила сына, не отступала. Полина долго колебалась, долго не могла решиться на то, что собиралась совершить сейчас, а потом, после того как цыкнула на Наташу, так рассердилась, что сразу же решилась. Гнев закипел в ней с новой силой, и она натянула веревку, подняв люльку высоко к потолку, так высоко, как поднимала ее, когда Жене было три месяца, когда он еще не вертелся и не мог выпасть из нее.

После этого она бросилась на кровать, пытаясь заснуть, но голова была тяжела, и сон не шел. Тогда Полина вышла из дома, наказав Наташе сидеть дома и не выходить во двор, а сама пошла к станции, в лавку, не зная зачем. В темном напряжении, почти не помня себя, она шла вдоль улицы, смотрела на богатые дома, сменяющиеся кренящимися избами с некрашеным частоколом, кое-где – землянками, но не видела ничего из этого. Не замечала слепящего солнца, горящего огнивом в стеклах изб. Ей казалось, что она достигла лавки за несколько коротких минут, хотя на деле шла полчаса. И тем более Полина не поняла, как оказалась дома. Беспамятство заполонило ум, парализовало чувства, она вся была в предчувствии беды, ею же сотворенной, оттого вдвойне темной, и в то же время зачем-то убеждала себя, что ничего не могло случиться, пока ее не было: сын спал и не мог шелохнуться.

И вот наконец она вошла в дом, где уже в зловещей тишине сеней услышала ужасный грохот, донесшийся из горницы. Словно молния ударила по телу, Полина в исступлении, с широко раскрытыми глазами забежала в спальню, где на полу неподвижно лежал грудной ребенок. Ее ребенок! Полина бросилась к нему, но не решилась взять его на руки, боясь, что он мертв. Наташа подскочила к ней.

– Мама, что случилось?

Дикий, варварский рев разорвал тишину – это откуда-то из недр Полины против ее воли вырвался низкий, хриплый, грудной бессловесный крик. Она была в исступлении и уверовала, что сын ее мертв. Все смешалось в этом оре: и безысходность ее, как Полине казалось, отвратной жизни, которой был один закономерный конец – страшный