Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Здравствуй, мама.

И хотя он часто наведывался в Кизляк и привозил матери городские гостинцы и пряники, мать всякий раз крепко обнимала его – будто в последний раз. И то чувство, что она хотела ему передать, сжимая сына, было подчас невыносимо – она словно вкладывала в это объятие все одиночество безрадостной и бесприютной старости: единственный сын у матери жил вдали от нее, в городе. Необратимая индустриализация преображала все: малочисленный город вытягивал крестьян и казаков из деревень, чтобы напитать людской силой заводы и государственный аппарат. Неизбежная и непреодолимая историческая сила прогресса меняла привычный уклад жизни миллионов людей по всей стране, и Новиковы не стали исключением.

Отоспавшись после долгой дороги, Семен встал к обеду: мать напекла пироги в большой русской печи, и нестерпимый запах свежей выпечки, который пробудил его, разнесся по всей избе и по всему двору. Изба Новиковых была маленькой, для чего-то оставались в ней полати, которые Семен давно предлагал разобрать: детей у него не предвиделось, стало быть, можно было освободить место, дать матери больше простора, но Авдотья Никитична отнекивалась, потому что с ее маленьким ростом ей было везде хорошо, даже в низкой избе, которую она содержала, несмотря на обветшание и ссыхающуюся краску пола, окон, внешних стен, в безукоризненной чистоте. На оконцах висели шторки и подшторки, иконки были все протерты и ровно стояли на маленькой полочке в углу комнаты, под ними висели подшторки с кружевной отделкой. Белыми были и наволочки на подушках, а кружевные накидки, навешанные на подушки, сияли чистотой.

Семен, усаживаясь за стол к пирогам, невольно бросил странный, косой взгляд на иконы, и Авдотья Никитична не удержалась, спросила:

– Так не молишься, сынок?

Он покачал головой, и она цокнула разочарованно языком в ответ.

Мать никогда не заискивала перед ним, имея характер если не упрямый, то упорный и несгибаемый; от того, во что она верила, она не отреклась бы никогда, даже под пытками, как и все деревенские старики, но сына удручало и порой раздражало ее желание убедить его вернуться в лоно церкви. О каком православии могла идти речь, когда он был уже давно даже не комсомольцем, а членом партии? Вместе с тем Авдотья Никитична была человеком доброты исключительной, настоящим праведником, и Семен не мог не восхищаться простотой и прямотой ее нрава. «Хорошо, что советская власть не пыталась переделать верующих стариков», – думал про себя он.

В Кизляке часовня сохранила свое значение и существование, потому что после церковного раскола 1927 года их священник не стал примыкать к иосифлянам. Раскол случился, когда митрополит Сергий, ставший впоследствии главой Русской православной церкви, пошел на компромисс с советской властью, дабы сохранить в стране православие, а митрополит Иосиф делать это отказался. Иосиф не желал признавать советскую власть и платить налоги с церковных доходов. К последнему примкнуло огромное количество священно-служителей, на которых потом начались обширные гонения. Этот раскол привел к массовому закрытию церквей, руководимых раскольниками, вплоть до того, что в некоторых районах страны отпевать покойников и крестить детей люди были вынуждены у странствующих священников, представителей так называемой катакомбной церкви.

– Что же делать, – сказал Семен. – Все течет, все меняется.

– Не боишься ты за свою душу грешную? Уж сколько я молюсь за тебя, за спасение твое. Страшно мне за тебя.

Семен молча ел пироги и будто не слышал мать. А она сидела напротив него за столом, чуть прикрывая глаза от слепящего солнца, пробивающегося через окно, спиной к которому сидел сын.

– А ты знаешь, какие новости у нас? – вспомнила вдруг Авдотья. Он по-прежнему молчал, и мать продолжила: – Ермолин приезжал в Кизляк.

– Михаил? – спросил Семен, отложив пирог и прямо взглянув на мать.

– Нет, не он. Брат его. Старший.

Семен замер, ему показалось, что все внутри него заледенело от напряжения, так гулко стало стучать в ушах сердце, до того гулко, что казалось, его барабанная дробь разорвет перепонки.

– Как это «старший»? Неужто сам Павел Ермолин? Стало быть, жив он?

– Он самый. Жив, – сказала она протяжно. – Здравствует.

– Один приезжал? Когда?

– Да вот на днях, дня два назад, наверное.

– Что же он делал здесь?

– Знать, искал своих. Но ведь все разъехались! Из тех, с кем они водились, остались только старики Карповы – он к ним заехал. Вызнал, наверное, где теперь Михаил с семьей обитает.

Семен закрыл глаза. Карповы! Уж как они ненавидели Новикова за его деятельность в ОГПУ, а ныне в НКВД, к которому ОГПУ было присоединено, за то, что в их глазах он олицетворял советскую власть, противную им всем. Их дети бросили землю и разъехались по разным краям, а они, упрямцы, отказались уезжать с ними. Получалось, что теперь он никак не мог к ним явиться с расспросами! Это было бы совершенно бессмысленно: побоятся, не скажут ничего, да и будут из вредности молчать.

– И что, раскрыли они ему, куда Михаил уехал?

Михаил и семья его, вероятно, сменили фамилию, оттого Семену в свое время не удалось установить, куда они переехали. Все следы, ведшие его к ненаглядной Агафье, будто нарочно, словно по всеобщему сговору, путались и стирались.

– Видать, сказали, раз он недолго у них был, куда-то поехал сразу.

– На чем он приезжал?

– На телеге, с одной лошадью.

Авдотья не могла не знать, какое значение имели ее слова для сына; она могла бы промолчать, могла бы скрыть такие тревожные и будоражащие вести, но она отчего-то не хотела молчать, хотя и считала дело это гиблым и любовь Семена к красавице Агафье – бессмысленной. Ей казалось, что он мог давно забыть ее и полюбить другую, создать семью, привезти ей внуков, а вместо этого Агафья словно вырвала из сердца сына жизнь, отравила его своим дурманом, и мать в самых далеких закоулках своей души не могла не винить ее в этом.

– Мама, – послышался глухой голос Семена, который в этот момент уставился взглядом куда-то далеко, в противоположное окно горницы, видневшееся сквозь дверной проем, в окне этом волновалась тонкая березка. Лицо его стало так темно, словно было присыпано угольной пылью, что казалось, вся жизнь его теперь была заключена в этом мгновении. – Сходи к Карповым. Узнай, куда они отправили его.

– Что ты, Семен! – воскликнула мать, разводя руками. – Да ведь это было несколько дней назад, тебе уж не угнаться за ним.

– Угнаться не угнаться, а ежели Михаила Ермолина найду, то и Павла