Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

ровной и прямой дороге, настолько прямой, словно кто-то расчертил ее громадной рукой по четкой линии – сквозь бескрайнюю, полную гулящего ветра степь. Эти бойкие порывы ветра разгоняли влагу, развеивали туман, и постепенно воздух прояснялся. Всадник видел, как колыхались ржаные колосья-кони, как склоняли зернистые головы к земле, надрываясь от порывов тяжелого ветра. С полями перемежались луга для покоса, залитые малиновым цветом иван-чая, который, казалось, готов был целое поле заполонить собой, вытеснив другие травы. Все, о чем можно было мечтать на этой земле, было совершено: был создан колхоз, была создана и оснащена машинно-тракторная станция.

Небесная лазурь высилась над землей, пока ее не пронзили бесчисленные облака, словно то были перья-лучи, следы от проплывших по небосводу бессчетных летучих кораблей. И пусть многие покинули родной Кизляк – почти тысяча человек из трех тысяч, – колхоз работал, хоть и первые три года жили впроголодь: казаки успели забить скот, особенно тягловый, самые зажиточные разбежались, и остались бедняки и середняки, которым приходилось работать то на волах, то на коровах, то и вовсе самим тягать плуги и сеялки. Но и это время выстояли казаки; и вот теперь, когда была создана МТС, стало не столь важно, что население убыло и что тягловый скот забили и не до конца восстановили его численность. Трактор делал свою работу так бойко, что поистине – всякий признавал это – для района наступили иные времена.

Всадник, задумчивый, противоестественно тонкий, словно вытянувшийся враз худой подросток, чуть клонился к коню, чтобы ветер не так рьяно задувал в глаза. На ровном и правильном лице его усталые иссера-зеленые глаза будто проникали сквозь бескрайнюю степь, сквозь горизонт событий; он был так увлечен своими мыслями, в нем происходила такая напряженная работа ума, что он потерял счет времени и не понял, как прибыл в Кизляк. Это был Семен Новиков.

Он почти не изменился за последние несколько лет; казалось, он совершенно не хотел стареть и поправляться, хотя в действительности он все делал для того, чтобы выглядеть плотнее, старше, упитаннее. Только черные усы, которые он отпустил, меняли его внешность, и все же всякий, кто увидел бы его спустя годы разлуки, вспомнил и узнал бы его мгновенно.

Меж тем поселок, напротив, изменился. После бабьего бунта, последующих арестов и приговоров, а особенно после того, как пошел неправильный, злонамеренный слух о массовом раскулачивании, казаки разбежались. Они собрали семьи, скарб, скотину и уехали навсегда из родных краев, бросив дома, избы, хозяйство, обширные богатые земли. Не было в селе его товарища Ивана Ильина и его семейства, не было Ермолиных: ни Авдея с сыновьями, ни Михаила с детьми Павла. Пустые пыльные глазницы брошенных изб, которые то и дело встречались в улицах, неподвижно и темно смотрели на Семена, будто в чем-то упрекая его. Бедняки в тот год быстро переехали в оставленные богатые дома, завладели всем, что осталось после беглецов, – инвентарем, порой даже амбарами с излишками зерна, и теперь самые бедные избы, оставленные ими, косились, кренились, ветшали, пригибались к земле. В доме Павла Ермолина теперь жил Сашка Иванов с молодой женой и детьми.

В ту зиму, когда Агафья отказалась бросать свою семью и уехала вместе с матерью и братом в ссылку, Семен, изнывая от тоски и мук совести, – он не мог избавиться от липкого ощущения, что был причастен к несправедливому раскулачиванию Павла Ермолина, – взял отпуск и отправился искать их. В Пласте он, пользуясь положением, без труда нашел данные о том, куда их распределили, узнал, что их отправили не в Сибирь, а в Миасс на лесоповал. Но далее начали происходить диковинные события: в Миасском ОГПУ Семен выяснил, что Ермолиных отправили не прямо в место ссылки, как должны были, а в ОГПУ Златоуста для дальнейшего распределения.

Тогда ему пришлось отправиться в Златоуст, а уже там след Ермолиных совершенно исчез: произошла какая-то ошибка, и никаких документов, бумаг, записей он не сумел вытребовать у сотрудников ОГПУ. Они винили во всем своих сослуживцев из Миасса и возвращали Семена обратно, говоря, что, скорее всего, ошибка была именно там. Но вскоре непродолжительный отпуск подошел к концу, и у Новикова не было ни одной зацепки, куда направиться, где искать возлюбленную. Он решил вернуться домой в Пласт и уже оттуда вести переписку с органами, но и переписка эта ни к чему не привела. Казалось, они исчезли, растворились, словно их никогда и не было; в прошлые времена сказали бы, что они ушли к старообрядцам, коих много уехало на Урал еще несколько веков назад, и укрылись в их селениях. Но в их дни даже старообрядческие деревни подвергались коллективизации, поэтому провалиться сквозь землю было никак нельзя. Однако каким-то чудным образом у Ермолиных получилось это сделать. Неужто они погибли? Всей семьей? Пали от рук разбойников? Голода? Холода? Болезней? Страшные мысли порой приходили в голову Новикову.

Опустел Кизляк, опустело в душе у Семена, будто после разорения разбойников, но все-таки он возвращался время от времени на родную выть – к старушке-матери. В остальное же время он отдавался работе с головой, стараясь сдерживать, как мог, Козловского, кого он уже несколько лет подозревал в учинении провокаций. Но доказательств его прямой вины в неправомерных раскулачиваниях и в порождении недостоверных слухов у него не было, поэтому Семен вынужден был выжидать, покуда шапка на воре загорится сама. Но вот что было странно: в глубине души он все еще надеялся, что ошибся насчет сослуживца. Быть может, тот просто запутался и недобросовестно выполнял свою работу, но делал это не намеренно и не со зла? Могло ли быть такое? Он всех старался судить по себе и оттого всем находил оправдание.

Когда Новиков подъезжал к родной избушке, расположенной на берегу полноводной реки, неподалеку от холма с белой часовней, где по-прежнему шли службы и крестили детей, солнце поднялось выше и стало жечь спину. По поселку изредка разносился многоголосый заливистый крик давно проснувшихся петухов. Во дворе цепной слепой пес, смоляной, как воронье крыло, лишь единожды пролаял, выйдя из будки и встречая хозяина, запах которого он узнал мгновенно, а затем успокоился и, позвякивая цепью, ушел обратно в будку. Семен завел коня во двор, а затем в стойло, где пустовало место белобокой Маньки – она с мая паслась с другими коровами в поле. Когда конь напился, Семен выпустил его через зады в широкое, сочно-изумрудное поле, расстилавшееся за картофельным.

Закрыв вертушку ворот с задов, Семен прошел к крыльцу, потрепал Черныша за ухо, а затем загромыхали двери в сенях: то мать наконец услышала