Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– А ежели это будет далеко? Нешто и тогда поедешь? И в Сибирь?

– Поеду, куда я денусь.

Семен чувствовал, что внутри него все взбунтовалось против его же собственного бессилия, против того, как он легко когда-то отпустил Агафью, уверенный, что непременно найдет ее в ближайшие дни после разлуки, а затем после первого же поражения совсем отступился от поиска. В те годы он совершил столько ошибок, и уж теперь, когда все так повернулось и удача сама окропила его своей дымчатой радугой, он не отступится, он не остановится ни перед чем. И если кто-то воспротивится, если кто-то помешает ему, он не знал, что совершит с таким человеком.

– Не могу я, Семен.

– Почему?

– О счастье твоем пекусь. Не принесет тебе добра эта Агафья. И потом, Карповы и меня невзлюбили, никогда не здороваются в улице, и уж я знаю наверное, проклятья шлют тебе да и мне на голову. Уж ежели встречу в улице, так заговоры-молитвы читаю, чтобы не сглазили. На себя-то мне все равно, а вот ты-то…

– Мама, нет никаких заговоров, нет никаких проклятий… Я тебя прошу, сходи к ним… Тебе они скажут правду… Ведь если я приду, то мне, верно, ничего и не скажут, да еще пошлют не в том направлении. Напугаются.

Авдотья долго смотрела на него, а затем покачала отрицательно головой:

– Забудь, Семен, забудь. Мало ли девок на свете? В одном Кизляке сколько красивых, молодых! А к Карповым не пойду я. Грешно это. И не проси. Хоть что ты со мной делай!

Семен молчал и не сводил теперь с матери глаз, но она была непреклонна и так горячилась, будто он на смерть посылал ее. Выражение совершенного упрямства сковало ее лицо, и казалось, не существовало сил, которые могли бы достучаться до нее. Что же ей стоило? Что ей стоило… когда жизнь его рушилась, когда выжимали из сердца весь сок, когда болезненные и жгучие воспоминания высушивали душу до треска… уже во второй раз. Он не мог забыть Агафью, как ни пытался, как ни хотел, она вытеснила всех женщин, сделав всю уральскую землю бесплодной и бесплотной в его глазах. Казалось, он готов был убить за нее, за правду о ней, но как заставить родную мать делать то, что она делать не желала? От собственного бессилия он склонился к столу и спрятал голову в локтях, не плача, не надрываясь в судорогах, но до того он стал жалок в этот миг, что был похож на худое беззащитное дитя, неспособное что-либо противопоставить жестокости и бессердечию взрослых.

Авдотья, не желая спорить с ним и не в силах видеть его таким удрученным, ушла в горницу отдыхать. Но она только вздыхала и ворочалась; сон не шел. Мучительно долго тянулись минуты напряженного ожидания.

Наконец Семен не выдержал силы собственного чувства и пошел во двор искать, в чем помочь старой матери. Ему хотелось деятельности, забвения, физического изнеможения. Он таскал на коромысле воду из колодца, что был в самом конце длинной улицы, изредка встречаясь с односельчанами, некоторые из которых, как и всегда, косо и зло поглядывали на него, а затем рубил дрова на заднем дворе – на осень – и укладывал их ровными рядами в сарай. Со взъерошенными густыми волосами и потный от жара, он зашел в низкую избу. Тупое отчаяние сковывало мысли, и все казалось бесцветным, омертвелым, даже край избы, золотящийся на радостном солнце, врывающемся в дом. Как продолжить жить, думать, существовать, работать, если он потеряет ее во второй раз? Как он мог так спокойно принять ответ матери, почему не продолжал умолять ее? Нет, он все вынесет, со всем смирится. Не впервой! Горькая ухмылка скользнула по губам, прикрытым черными усами.

Странное дело: матери нигде не было. Он и не заметил, как она выскользнула из избы. Должно быть, была где-то в огороде, поливала грядки. Да, надо пойти помочь ей. Семен подошел к окну поближе, чтобы оглядеть весь огород, но Авдотьи там не было. Яблони качались на степном ветру, шелестя листьями и крохотными тугими зелеными яблочками, изнывали от жары огурцы и лук. В летней шелестящей и наполненной редким пением птиц тишине трехцветная кошка спрыгнула со стула, мягко подкралась к Семену и стала тереться о его ноги. Вдруг он услышал топот в сенях, шум отворяющихся дверей, и в комнату вошла сама Авдотья. Она глянула на него так пронзительно, а затем опустила глаза, словно была виновата в чем-то. Семен в напряжении ждал, что она скажет: что теперь могло случиться? Она вновь подняла на него грустный взор, и Семен внезапно увидел, как глубоко были изрезаны морщинами отекающие от старости веки. Как мать постарела! Как он мог требовать от нее чего-либо? Разве был в праве?

– Была я у Карповых. В Слюдянку… уехали Михаил с семьей. Ежели Павел еще у них, то ты нагонишь его.

– Мама! – только и смог выдохнуть Семен, а затем подошел к ней и молча стиснул ее в своих объятьях. Эта молчаливая упертая женщина, сжалившись над безутешным сыном, против собственной воли все-таки сходила во двор к недругам и поговорила с ними. На что могла пойти женщина ради единственного сына!

Уже очень скоро, когда солнце чуть покачнулось и начало спадать с самого пика небосвода, когда летняя жара стала рассеяннее и мягче, Семен скакал на отдохнувшем коне прочь из Кизляка – в сторону небольшой Слюдянки, самый короткий путь к которой пролегал через березовые рощи и пахотные поля к югу от его родного поселка, по дороге, что теперь была отчего-то почти забыта. Семену пришлось путем неимоверного сосредоточения памяти и наблюдательности восстановить этот путь, временами выбирая направление почти наощупь, словно он был ведом чьей-то рукой.

Как пряно пахли бесконечные, богатейшие поля дикой клубники, как дурманили голову малиновые цветы иван-чая и чабрец, каким вкрадчивым шелестом окутывали путника кудрявые березы, как пели зяблики, и какие незабываемые любовные песни пели соловьи, как свистели флейтами иволги и маленькие дрозды-белобровики, как резвились лошади и жеребята поодаль от встречающихся деревень, как весело гудели на кромке горизонта трактора и комбайны, как журчала под мостом кристально чистая, омывавшая большие камни узкая река. Каждая мимолетная подробность дня впечатывается глубоко в память, когда ты вот-вот овладеешь безмерным счастьем, – так каждый миг, каждый звук, каждый блик впечатывался в душу Семена на этом пути.

Однако в Слюдянке Семена ждало разочарование: он не нашел ни Михаила с семьей, ни Павла Ермолина. Тем