Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Дождь теперь совсем не капал, и Нюра, услышав, что говорили про нее, выглянула боязливо из-под овчины.

– Я хотел бы узнать про вашу вторую дочь, про Агафью. Как она? Как мне ее найти? Где вы теперь живете?

Павел смотрел на него долго и пронзительно, казалось, напряженно соображая, стоит ли выдавать свое местоположение или молчать, опасаясь, вероятнее всего, вооруженного сотрудника НКВД. А затем усмехнулся:

– Почему ты об Агафье спрашиваешь? Разве ты не женат еще? Уж сколько лет прошло!

Семен ничего не отвечал. В напряжении буравили они друг друга взглядами. Но все же через несколько минут Новиков сказал:

– Просто скажите мне, где она и… все ли с ней в порядке. Я прошу вас.

Павел хмуро опустил взгляд, упершись глазами куда-то в сырую землю.

– Неужто погибла? – спросил Семен, и леденящий туман стал колоть в висках. Ему показалось, что он верно угадал мысли Павла, и Агафья представилась ему умирающей от лихорадки по пути в поселение еще в 1930-м году.

– Нет! Замужем твоя Агафья, уж ребенок у нее.

Слова эти, как молния, громыхнули по сознанию Семена, и он впал в совершенный ступор, не будучи в силах осознать и принять столь дурную и одновременно столь естественную весть – событие, о котором он даже не думал, не предполагал возможным. И действительно, как за несколько лет Агафья могла не выйти замуж, засидеться в девках? Во имя чего? Что же ей оставалось делать, неужто ждать его до самой старости? Все это показалось Семену настолько очевидным, настолько умозрительным, насколько смехотворными его собственные надежды найти ее и жениться на ней; нелепой теперь представилась ему и его погоня за Ермолиным. Все это было отжито и пережито, и образ Агафьи, становившийся все более туманным с годами, – не был ли он лишь частью невозвратимого прошлого? Но как он мог, одурманенный собственными чувствами, совершенно забыть об этой возможности?

– За кого же… вышла она замуж?

Все что угодно ожидал услышать Семен, но ответ Павла еще более ошеломил его.

– За Гаврилу.

– Как же это? За брата своего?

– Ты знаешь не хуже меня, что он ей не брат. Авось забыл, как этот Козловский все вскрыл при нем? Так вот… все и сложилось. Порушить хотел семью, а сделал ее прочнее. Так-то оно всегда бывает.

Семен вдруг понял, что сам стал отводить коня, чтобы более не преграждать дорогу Павлу.

– И ребенок, – пробормотал он.

– Да, сын.

– А где же вы все-таки? Не в Сибири?

Павел рассмеялся:

– Под Миассом мы.

– Ясно. А что, все в порядке у вас? Может, чем помочь?

Павел ответил не сразу, опять раздумывая над чем-то.

– В порядке все у нас, – сказал он наконец. – На лесоповал мы не стали устраиваться, пошли на завод, там места были. Гаврилу там быстро заприметили, уж больно грамотный, стали повышать потихоньку… Уж начальник цеха.

– А Агафья? Дома с ребенком?

– Какой там! Почти не сидела. Окончила курсы, работает учителем в школе, уж больно почитаема там за свои старания.

«Надо думать! – пронеслось в голове у Семена. – Какая же она молодец… и ведь не подвела ни себя, ни мечты свои…»

Семен кивнул головой, и глаза его вдруг блеснули предательской влагой, но он сдержался. Он совсем было отвел коня, как вспомнил и сказал:

– Передайте ей… Что в Пласту остался ей верный товарищ – Семен Новиков. И уж если когда-нибудь… что-нибудь нужно будет… Не забуду…

Павел потупил взор, ему стало вдруг так грустно от тени былого безутешного чувства, что витала сейчас здесь, в дорожной теплой влаге. Он будто ощутил тяжесть разочарования от неотвратимого ускользания уже во второй раз любви, что пролегла в этом болезненно-худом человеке, который сочетал в себе внешность подростка и характер мужчины. Если еще несколько минут назад Павел испытал удовольствие, рассказывая Семену о замужестве дочери, то теперь он отбросил вдруг свою злость на него и понял, что все-таки уважал Новикова: он был хоть большевиком и чекистом, но все-таки человеком… человеком правдивым и искренним. Да и не Ермолину ли было уважать его, если и Гаврила, и Агафья – как горько было сознаваться в этом! – теперь были в комсомоле и стали убежденными коммунистами!

– Хорошо, Семен. Передам.

Телега медленно покатилась по разжиженной дороге, оставляя за собой след широкой колеи, и из-под овчины яркие, небесные глаза испуганной Нюры зорко глядели на Семена, пока он не развернулся и не поехал обратно, теперь уже в сторону Кизляка. Нет, он ошибся, Нюра не подурнела, она была маленькой копией Агафьи, стало быть, не могла подурнеть. Упустил он свое счастье, упустил. Эх, не так надо было искать Ермолиных. Каждое село, каждый город надо было прочесать в поисках. Но что об этом было думать? Какая польза была от таких мыслей? После драки кулаками не машут. Это было верно. Теперь оставалось только смириться, отрезать от себя прошлое, забыть и жить и действовать.

Но никакие уговоры рассудка не помогали и не затягивали зияющую пропасть внутри. Чернели поля, темнели далекие облака, подсвеченные снизу косыми огненными лучами разлившегося по степи пожара – то солнце закатывалось на запад, и это радостное сияние действовало так раздражающе и тягостно теперь, когда все надежды Семена рухнули.

Но потом вдруг он подумал не о себе, а подумал о Павле и Нюре, и новый, страшный вопрос поразил его: почему они не взяли с собой Филиппка? В телеге ехала одна Нюра! Неужто ребенок не пережил той злосчастной лихорадки? Что случилось с малышом? И он, хотя и косвенно, мог быть в том повинен, и Агафья, быть может, никогда не простит ему этого…

Безмолвное солнце, уходя, постепенно затягивало небо черной пеленой, будто уводя лазурь за собой. О жизнь! Что ты, как не извечный поиск ответов и вместе с тем извечное пребывание в неизвестности – обо всех и обо всем?

Глава пятнадцатая

Павел ни в едином слове не солгал Новикову. Они действительно жили под Миассом, куда их и распределили, но в Миасском ОГПУ была допущена досадная ошибка, документы были утеряны, поэтому их не смогли найти и предоставить Семену. Миасс, переживший восстание чехословацких корпусов, захват города и расстрел местных руководителей большевиков, а затем освобождение от белых Михаилом Николаевичем Тухачевским, в честь которого город даже хотели переименовать в Тухачевск, но так и не переименовали, располагался в живописном месте у подножий Ильменских гор, между озерами