Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Наконец Семен прибыл в Степановку, деревню, заслоненную густым бором с каменными пещерами от буйных ветров степи. Здесь было всего около сорока домов, но он еще в поле встретил колхозников и выведал у них, в каком дворе жили приезжие, оказалось, что и выбирать не приходилось: всего одна семья поселилась в деревне за последние несколько лет.

Семену указали на небольшой, но довольно новый дом, который Ермолины выкупили у одной женщины, решившей после смерти мужа выйти из колхоза и уехать со старшей дочерью прочь из Степановки – в поисках лучшей жизни. Он внимательно вглядывался в окна избы: там не чувствовалось никакого движения, никакой жизни, или, быть может, ему только так казалось? Затем взгляд его метнулся за забор, на огород, где были вырыты ровные грядки с морковью, свеклой, репой, луком, где спели яблоки, вишня, малина. Все было ухожено, только прополото не везде тщательно – там, где не было грядок, углы зарастали крапивой, одуванчиками и лопухами. Семен привязал коня к забору, а сам решил зайти в дом.

Открыв осторожно ворота, Новиков вошел во двор, увидел бесхозную телегу, стайки, из которых доносилось кудахтанье, увидел гусей, вышедших во двор из огорода. Большая собака, обросшая, с перепутанными и слипшимися лохмами, грозно залаяла и стала отчаянно бросаться на него, но цепь останавливала ее. Семен вздрогнул от этого страшного лая и звона цепи. Тут же раздался шум в сенях: кто-то шел встречать его.

Человек этот долго возился, пока наконец не вышел на крыльцо: то была старушка в выцветшем халате, с платком на голове, подвязанным спереди. Семен долго вглядывался в знакомое лицо, пока наконец не узнал ее.

– Кто это? – послышался глухой и испуганный голос.

– Это… я.

– Кто?

– Семен Новиков. Помните меня, тетя Еня?

Да, это была она! Мать Павла и Михаила, как же она изменилась! Как просто и бедно была одета, на ногах одни калоши на голые ноги, грязный старый халат вместо когда-то сияющих белизной рубах и плотных длинных юбок. Лицо ее так похудело, что все было испещрено сухими нитями морщин на смуглой коже. Толстыми тугими пальцами она поправила платок и сказала, как бы глядя сквозь Семена – будто не видя его:

– Не помню такого.

Семен замешкался, не зная, как объяснить. Говорила ли Ермолина-мать правду? Так ли плохо стало у нее с памятью? Раз так, что он должен был сказать ей о себе? Неизвестно, как бы Новиков ответил ей, как бы вышел из столь странного положения, если бы в сенях не раздался новый шум и на крыльцо не вышла коренастая, ширококостная женщина с высоко убранными русыми волосами. На ней была хоть и потрепанная, но чистая белая рубаха, темно-синяя юбка. То была Татьяна, курносая, красивая, такая же стройная и статная, как и прежде. Лишь только лицо ее постарело, покрылось тонкими морщинами, особенно заметными, когда она улыбалась или, как сейчас, хмурилась. Одной рукой эта когда-то безнадежно бесплодная женщина держала хорошенького грудного ребенка четырех-пяти месяцев, который с удивлением смотрел на незнакомца. Из-за спины ее выглядывали еще двое маленьких детей с пухлыми щеками и большими голубыми глазами: мальчик и девочка.

– Здравствуй, Татьяна, – сказал Семен. Голос его дрогнул от волнения. Стало быть, в доме находились только женщины, мужчины были в поле.

Она несколько мгновений смотрела на него, прежде чем узнала. Не узнать Семена было никак нельзя. Тут же она изменилась в лице: брови ее сдвинулись, а губы плотно сжались.

– Здравствуй, здравствуй, Семен. Зачем пожаловал?

– Я ищу Павла Ермолина. Хотел поговорить с ним.

– Кто это? – воскликнула снова Еня.

– Мама, идите в дом! – прикрикнула на нее довольно грубо Татьяна.

– Иду-иду, – стала смиренно ворчать старушка, руками нащупывая путь обратно в дом. – Кто пожаловал, никак не пойму. Ничего ведь не говорят!

– А с чего это ты у нас его ищешь? – спросила Татьяна. – Ведь тебе известно, где он. Раскулачили его. Разве не ты этим делом заведовал?

– Татьяна, ты же знаешь, что я ищу не Павла.

– А кого?

– Агафью!

Татьяна сильнее сжала губы и сузила глаза.

– И что?

– Я узнал, что он у вас. Он искал вас. Так ли это? Я просто хочу знать, где он.

– Я не могу тебе сказать этого.

– Скажи хотя бы, где они теперь обитают?

– Не могу.

Семен готов был ударить себя в лоб от отчаяния. Эта женщина все еще злилась на него или же боялась его – он не знал, – оттого не хотела ничего говорить. Что же было делать? Что?

– Если боишься сказать мне, так давай я дождусь возвращения с поля всех мужчин.

– Это было бы вернее, – сухо ответила Татьяна.

– Где Авдей? Тоже в поле?

Татьяна недовольно и так по-особенному глубоко вздохнула. Казалось, она хотела, чтобы он думал, что ей неприятно разговаривать с ним, а на деле сама хотела поведать ему как можно больше, потому что она не чувствовала в нем врага.

– Не стало его уж два года как. Потеряли мы с этими переездами и моих родителей. Братовья Михаила разбежались – кто куда. Нет больше Ермолиных. Забудьте таких. Всех советская власть повыгоняла с богатых казацких земель. Вот теперь здесь, в малоземелье… на колхоз трудимся, ничего себе не зарабатываем. Так вы и тут нашли, нигде от вас спасения нет.

Семен пристально смотрел на нее, но не отвечал. Он не хотел оправдываться, не хотел объяснять, что приехал не как сотрудник НКВД. Татьяна и без того понимала это, но не хотела признать, казалось, ей хотелось терзать его, чтоб он платил теперь за их мытарства, которые они все-таки добровольно приняли на себя.

– Жили-были казаки, – продолжила Татьяна со злостью, желая как можно больнее ранить Новикова. – Ели сладки пироги. А теперь советска власть, не наелся – и вылазь! – на этих словах она показала ему кукиш.

Он поморщился:

– Ладно. Я буду ждать за воротами. Придет Михаил, буду с ним говорить.

– Он очень поздно вернется. Сейчас лето, сам знаешь.

– Значит, я буду ждать допоздна.

Татьяна взглянула на свинцом завешенное небо, которое с каждой минутой становилось все темнее. Семен, не дожидаясь, что она еще ответит ему, вышел за ворота. Он был раздражен, однако надо было терпеть – во имя Агафьи надо было терпеть.

Тихие капли начали срываться с небес и окроплять землю. Семен почувствовал, как влажные струи стали попадать ему на шею, мочить рубаху. Он подошел к коню, снял кожух и накинул на