Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Стояла ночь, и они укладывались спать, рано утром мужчинам нужно было бежать на завод, и они говорили шепотом, чтобы родители не слышали и не вмешивались в их разговоры. Агафью поразил этот внезапный тон, это изменение в настроениях человека, который был ей когда-то братом, а теперь стал чужим мужчиной, живущим бок о бок с ней, но все же самым родным из всех, кого она готова была слушать, что бы он ни говорил. Она сначала рассердилась и хотела сказать ему что-то обидное, но затем стихла: притеснения и лишения последних месяцев научили ее держать себя в руках и не ссориться с теми, на ком теперь стояла вся ее жизнь, не только в значении денег, но и в значении любви, теплоты и духовной близости.

– Все это так. Так мы видим все, – сказал Гаврила ей в тот вечер. – Но есть и другое. Другая правда, понимаешь?

Да, было и другое. И это другое произошло вроде бы не в одночасье, а медленно, постепенно. Оно началось с того, что Агафья записалась в библиотеку и снова принялась читать. Какие бессонные, но проникновенные часы они проводили в обсуждениях прочитанных ею книг: Максима Горького, Михаила Шолохова, Алексея Толстого!

А затем она пошла искать его правду на заводе – в тайне от отца, который запрещал ей и помышлять о возможности стать рабочей. Не сказав никому ни слова, она отправилась просить работу на напилочном заводе. Несколько дней на нее даже не смотрели, а на четвертый день она подошла ближе к сотруднице из кадров и стала просить ее.

– Что же вы просите который день, неужели вам правда так нужна работа? Вы не выглядите голодающей.

Агафья вспыхнула, услышав столь резкие слова. Да, на ней не было потрепанной одежды, на ногах и вовсе были добротные сапоги; да, круглые щеки ее румянились от здоровья, и сама она лишь немного похудела после переезда в Миасс и все еще обладала пышной фигурой, которую никак нельзя было скрыть одеждой. Но цепкая женщина из кадров вдруг ухватилась за нее. Ей стало жаль и редкой красоты, и молодости Агафьи, а вернее всего было то, что она догадалась по лицу девушки, что она была хорошо образованной по сравнению с остальными прибывшими (семь классов, когда у многих не было и одного!). Поэтому она повела ее с собой на завод, где, расспросив, направила Агафью на педагогические курсы – в местных школах не хватало учителей ни для детей, ни для взрослых, нельзя было размениваться более-менее квалифицированными кадрами.

Агафья сначала едва ли поверила доброй худой и иссохшей как доска, но чистой, прибранной женщине в плотной длинной юбке и белой рубашке с накрахмаленным воротничком: чему могла она, Агафья, научить школьников? Уж одно было точно: ничего из этого не выйдет! Да и кто возьмет ее с улицы на курсы и обучит столь сложной и важной для общества специальности? Однако скоро чудеса стали явью: вместе с другими девушками и ребятами она училась профессии педагога. Это уже был поступок, а не просто слезы казацкой дочери, и поступок этот, отчасти неприятный для Тамары и Павла, поразил близких.

С этого момента они с Гаврилой как бы развернулись от родителей и стали жить своей совершенно обособленной духовной и идеологической жизнью, скрываемой от Павла и – особенно тщательно – от набожной Тамары. После раскулачивания она ударилась в молитвы и ежедневно посылала проклятия всем, как она говорила, большевикам-безбожникам.

Ни Агафья, ни Гаврила не рассчитывали на понимание матери, поэтому хладнокровно терпели ее упреки и не пытались убедить ее, что было удивительно для столь юных лет, коим обычно свойственны вспыльчивость и нетерпимость. Но переезд и раскулачивание заставили обоих быстро повзрослеть, и для них было одно успокоение: мать понимала, что молодежь никогда не слушает стариков, поэтому большую часть укоров и свою давно затаенную на них обиду она держала при себе.

Однажды Гаврила в выходной вывез Агафью на лошади на Тургояк, где раскинулось, словно в чаше, огромное прозрачное озеро, окаймленное по всему берегу громадными соснами, которые стояли на высоких крутых песчано-каменистых берегах Ильменских гор – оно напоминало наполненный водой кратер давно усопшего вулкана. По его глади бежали частые легкие волны, но даже они не могли скрыть прозрачности воды редкой чистоты. Озеро было как огромное стекло, сквозь которое был виден каждый камешек, каждая водоросль, каждая песчинка на дне его.

А в волнах его колыхались покатые Ильменские горы, покрытые, словно мхом, мягким вечнозеленым сосновым бором. Запах хвои, трели соловья, редкий лай куропатки, кашель козули и звенящая тишина, не нарушаемая ни гулом стройки, ни шумом людских голосов, покатые спуски к воде, каменные обрывы – все это навсегда покорило Агафью.

– Знаешь, что я поняла?

Она вышла на каменное плато, простершееся над озером, и держалась одной рукой за шершавый ствол громадной сосны, которая цеплялась мощными корнями за склон, кренясь к озеру; ветви ее росли только с одной стороны, близкой к воде, казалось, они будто застыли в попытке дотянуться до прозрачной глади. Агафья обернулась к Гавриле. Светлые волосы ее чуть выбились из косы и золотились в лучах теплого солнца, а лицо, все в веснушках, было румяным.

– Как я скучала по безбрежным степям, как они снились мне в навязчивых снах. Как тяжело потерять уют, достаток и привычные радости жизни! Как тяжело, когда сапоги снашиваются, шубы изъедает моль, а рубахи просвечивают, и ты не представляешь, когда купишь новые. А теперь вижу: жизнь есть и после жизни. Нужно только стараться, приживаться, уживаться, обживаться как-нибудь.

Были в ее тихой грусти и проскользнувшей мимолетной запальчивости, казалось, и неизбывная печаль, и неиссякаемое разочарование от того, что Семен забыл о ней и за несколько месяцев ни разу не приехал и даже не написал, хотя ему – она знала это – не составило бы труда найти их. Быть может, он переменился и считал ее теперь классовым врагом, быть может, думал, что ему нельзя жениться на раскулаченной казачке, думал о своей должности и продвижении по службе? А потом она ругала себя, говоря, что ведь знала же, что Новиков был не таков. Но что оставалось думать, как объяснить это забвение?

Они бродили по холмам, которые резко спускались к кристально-прозрачной, будто сотканной из живого подвижного стекла, воде. Высокие сосны, подобно людям, распускали раскидистые руки-ветки где-то высоко, ближе к небу, и оттого