Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

все в мире, каждая клеточка, каждая частичка огромной земли – все они навеки преображены, преисполнены неизбывной неги и трепетного блаженства. Один поступок, одна вспышка гнева, одно решение, одно слово – и такой перелом в их судьбе!

– Так странно… – прошептала она, силясь возразить ему, по привычке оттолкнуть его, но не смела пошевелиться, боясь всколыхнуть свое блаженство, навеки утратив его. – Я никогда не думала, не желала этого… Думала, что придушу тебя, если осмелишься… Но сейчас мне кажется, я только этого и ждала, только этого и хотела… Так горит все во мне от одного твоего прикосновения…

Услышав заветные слова, Гаврила стал целовать ее, шепча:

– Любимая моя, родная…

Через месяц они расписались, и уже через год у них родился сын. Агафья спустя три месяца после родов вышла на любимую работу, без которой не мыслила своего существования, оставив сына с ворчливой Тамарой. Павел и Гаврила меж тем поставили сруб в пригороде Миасса, и вскоре семья переехала из барака в новый дом. Тамара занялась огородом и хозяйством.

Теперь Павлу Ермолину оставалось одно – выполнить слово, данное когда-то жене: вернуть детей, из-за которых она плакала каждый день, проведенный в разлуке, на протяжении казавшихся материнскому сердцу вечностью четырех лет.

Два дня ехал Ермолин до Кизляка, где не нашел родных даже в прежней старой избе Ивановых – куда переселили его родителей вместе с братьями в тридцатом году. Тогда, по рассказам Тамары, у них отобрали все: сундуки с шубами старухи-матери, сундуки с нарядными сарафанами, сохраненными с самой молодости, сундуки с мужскими рубахами и столь памятным казацким костюмом Авдея, их инструменты, сельскохозяйственный инвентарь, многочисленные иконы, добротную мебель, зеркала, перины, – ничего не дали забрать с собой.

Теперь бывшая изба Ивановых кренилась к земле, крыша в правом боку провалилась; мутные от грязи, словно слепые глазницы, маленькие оконца низкой хаты смотрели на него с унылой тоской. Бревна сруба были черными и гнили, ветшали, изъеденные непогодой, суровыми зимами, дождями и весенней влагой. В огороде колючие кусты малины разрослись, заполонив всю землю, где были когда-то грядки, превратившись в живую изгородь, охранявшую пустую избу. Крапива густо разрослась повсюду, высокими стеблями захватывая то, что человек когда-то отвоевал у природы, а она теперь возвращала назад. Она перемежалась с большими листьями лопухов, обкусанных насекомыми, репейником и вездесущим клевером, стелющимся понизу. И даже покосившееся крыльцо с поломанными ступенями доказывало своим видом, что природа наступала и не сдавалась: репейник пророс сквозь щели между половицами. Природа медленно, но верно пожирала все рукотворное и конечное, обращая свой затаенный, но по-своему праведный и всесильный гнев на людей и созданное ими.

Около получаса провел Ермолин в доме, расхаживая в раздумье по прогибающимся скрипучим половицам и ища хоть какую-то зацепку, но в избе весь скудный скарб был покрыт толстым слоем пыли: лавки, стол, печь, пустые полки для посуды. В месте, где была единственная горница, сгнил и провалился пол, ровно под дырой в крыше: сочившаяся в непогоду или весной вода и талый снег за несколько лет изъели половицы. Затхлый запах гниения и сырости, исходивший от стен и пола, бил в ноздри с такой странной неприятной силой, будто Павел зашел в темный погреб.

Почему Ермолины не захотели вернуться в свои края и попробовать снова обосноваться на родной земле? Ведь так поступали многие раскулаченные крестьяне: прожив несколько лет на стройках, в чужих деревнях, они воротились домой, вступали в колхозы, а местные власти не гнали их прочь, полагая, что они искупили свою вину – какая бы она ни была – перед односельчанами и властью. Об этом же просила Ермолина и Тамара.

Но дела так пошли, что им было невыгодно воротиться назад: Гаврила быстро рос по службе и получал высокую зарплату, на которую мог содержать всю семью и откладывать на черный день. Конечно, они не знали пока былой роскоши: слишком многое нужно было купить, в новом доме почти не было мебели; что можно было сделать своими руками, Павел делал сам: столы, лавки, полки, – не вовлекая Гаврилу, который нередко работал в две смены, а домой добирался вполутьмах. Агафья наотрез отказалась ставить второй сруб – для своей молодой семьи, – сказав, что пока рабочие теснятся в бараках, она не испытает радости от собственного, отдельного от родителей жилья. Жили они скромно, но и не прозябали, а как бы обстояли их дела в колхозе, Павел знать не мог.

И потом Агафья, с ее странной склонностью привязываться ко всему чужому, новому, немыслимому для казаков – хранителей традиций, полюбила Миасс, его бескрайнее кристально чистое озеро Тургояк, пронизанное холодными родниками и расположенное в сердце Ильменских гор, окутанных пахучими соснами. Она говорила, что, раз увидев, невозможно было забыть горный, озерный, прекрасный Миасс.

А сам он… От неодолимой тоски распирало грудь, когда он проезжал по родным местам, по земле предков, где столько поколений отцов пахали дружно землю и учились воевать, служили царю и отдавали за него жизнь на войне. Нет, все это было отжито и пережито!.. Одно дело – работать за оклад на заводе да получать сверху за перевыполнение, и совсем другое – вступить в колхоз, работать, не имея оклада, ставки, не зная, на что работаешь и будет ли выручка. И потом, он не приедет в Кизляк, посыпавши голову пеплом, не станет просить о прощении. Этому не бывать, это уж было отрезанное от души, выкинутое из сердца воспоминание, вычеркнутая молодость, забытое детство, и все, что ему оставалось теперь, – только встречать старость со смирением и покаянием.

Крепко стиснув зубы, проезжал свой собственный дом Ермолин. Он намеренно не озвучивал про себя думы, что возроптали в нем, не облекал их в слова, но опаленное сердце знало, как болезненна была эта поездка, как невыносима была несправедливость, из-за которой он вынужден был слышать чужие голоса в собственном доме. Доме, который он видел в последний раз, когда его арестовали и увозили из Кизляка. Прости же! Прости, что так легко отступился от тебя.

Встретившийся в конце улицы односельчанин рассказал ему о бегстве зажиточных казаков после бунта, об опустении села, и Павлу пришлось все фамилии перебрать и вспомнить, пока он не назвал Карповых – единственных, кто дружил с Ермолиными и еще жил в Кизляке, а стало быть, мог подсказать, где теперь его братья. И Карповы знали, и Карповы поведали ему о том, какую деревню избрали для себя Ермолины. Но, как читатель уже знает, Павел нашел Михаила и Татьяну