Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Женат кто из них?

– Костя пишет, женился. Живут не пойми как, все рассеялись по миру, эх, да что и говорить!

– И хорошо, что не остались в деревне, – буркнул Павел. – Будь я молод, как они, так бы и поступил. А будь стар и богат, как в двадцать девятом, – и без раскулачивания уехал бы на завод.

Михаил бросил на него острый непримиримый взгляд, но промолчал, и они карабкались какое-то время по каменным уступам в гулкой тишине, разбиваемой стуком отваливающихся от пластов камней.

– Есть у нас одна семья в Степановке, – вдруг сказал Михаил. – Федотовы. Были местными богатеями, и перед коллективизацией, вот как ты говоришь, уехали на рудники. И вроде заработок шел там, а все одно бросили шахты и через четыре года вернулись, все потеряв: и скот, и надел, и хутор с богатым двором. А ведь здесь в деревне даже грамотных нет, дети в школу пошли только в тридцатом году.

– Каждому свое.

– Каждому свое. Но если посмотреть на этих Федотовых: темные, неграмотные, – им бы только о доходе, о собственной шкуре думать. Но есть ведь в них другое, что дала не школа, а самая родная земля дала. Жизнь, оказывается, это не только быт, труд, хлеб, крыша над головой, получка. Даже самый темный человек таит в себе любовь к родной земле, родине, потому что врос в нее глубоко корнями. Это такое чувство, глубинное, никто не имеет власти его изменить, оно как вязкая кровь – выжать его только с нею вместе. Мне думается, в нас оно сильно, в Ермолиных, как и в этих Федотовых, вот и мы не смогли до конца оторваться от земли и будем всегда тосковать о родном Кизляке и его просторах. А если задуматься: сколько нас племен на земле русской, сколько народов… и через это загадочное чувство, может, и происходит единение всех людей. Даже самый темный, не зная о том, несет его в себе, как отметину. Может, поэтому советская власть так прочно утвердилась на нашей земле? Она как будто наслоилась на нашу исконную любовь к своей земле и вместе с ней вросла в нашу жизнь, пустила корни.

– Кто его знает, так оно или не так. А я одно знаю: память предков не перечеркнуть, и как жили наши деды-казаки, с какой честью служили царю, мне не забыть. А если с пренебрежением отнестись к памяти рода, предкам, перечеркнуть его и их – то и самого себе перечеркнешь.

– В том-то и вопрос, как приноровить наше прошлое к настоящему, в том-то и вопрос. Знать, у Агафьи и Гаврилы получилось это?

Павел поморщился от этого бестактного вопроса, назойливость брата взвинчивала ему нервы.

– Не хочу я об этом говорить, Миш, не хочу! Пойми ты меня! – с такой пронзительной болью в голосе воскликнул он, что брат замолчал, сразу все поняв.

В это самое время в темнеющем бору, где только самые верхушки сосен утопали в солнечном зареве и, казалось, горели золотом, раздался детский плач: это Филиппок неудачно упал с камня, расшиб колени и поцарапал ладони.

– Мама! Папа! – кричал он. Долговязая Нюра уже успокаивала его, но он тянул пухлые ручки к Михаилу, и тот в несколько шагов преодолел расстояние между ними и подхватил мальчика на руки.

– Ну что ты! Мужчина не плачет, – сказал Михаил и стал дуть на гудящие от боли коленки ребенка.

Филиппок перестал реветь и только чуть хныкал, плечи его еще вздрагивали, и пухлощекое личико кривилось, но он застеснялся, поглядывая исподтишка на Павла. А тот замер, будучи во власти необъяснимого чувства, такого, что вдруг рождается в груди, когда человек становится невольным свидетелем сцены, вырванной из книги чужой жизни, в которой ему самому не отведено ни страницы, ни строчки, разве что несколько скудных слов.

Той же ночью, умываясь, Павел заметил странное поведение Татьяны. Она уложила старших детей спать на сундуках, прикрытых матрасами из сена, а младшую дочь укачала в люльке, но сама не спала, а все возвращалась из горницы в столовую, где на полу, на овчинных тулупах было постелено возле боковины теплой печи для гостя. На русской печи уже давно чуть хрипела Еня. Михаил и Павел тихо разговаривали, сидя за столом.

Взгляды Татьяны были темными, вопрошающими, она будто ждала удара от него, ждала, что он что-то скажет, или сама все не решалась спросить Павла. Она и говорила с ним заискивающе, и произносила что-то маловажное: о том, как рано она просыпается, о том, как плачет грудной ребенок по ночам и не дает спать остальным, – словом, не знала, что несла, а все искала возможности обмолвиться с ним словом. Тревожно это было и больно, и уж Павел боялся произносить собственные догадки вслух.

А рано утром они с Михаилом отправились на телеге к кирпичному заводу, где в старом и потрепанном бараке жил Саша. Встреча была недолгой – брат не мог отлучиться от работы, – но все-таки она была радостной и теплой. Старший брат сделал напоследок наставления младшему, а закончил словами:

– Ты мне обязательно пиши, Саш. Обязательно.

– Хорошо, Паша.

На следующий день они отправились на стройку, где так же тепло пообщались с Сергеем. И уже на третий день Павел засобирался домой. Нюра была рада: она помнила и Агафью, и мать, и ей чудно было, что ее красавица сестра стала учителем. Татьяна рассказала Нюре, чтобы приободрить ее, что она пойдет в семилетнюю школу и получит полное школьное образование: в Степановке было только четырехлетнее, а в семилетнюю школу необходимо было ходить пешком по несколько верст в любую погоду, отчего Ермолины-Васильевы засомневались и все-таки не пустили Нюру учиться дальше.

Но что было делать с Филиппком? Павел вынужден был обратиться к Татьяне прямо:

– Филиппка забираю тоже.

Татьяна вся обмерла, побледнела как полотно, но кивнула головой, едва сдерживая слезы, наводнившие глаза. Она оперлась ладонями о стол и, казалось, не дышала, а только ждала, чтобы он поскорее взял ребенка и увез его с глаз долой, а она забыла его навеки вечные, будто это не она провела столько бессонных ночей у его люльки… и никогда не была ему матерью. Уж как она любила Филиппка, ведь знала, что любила, а все раньше казалось: настанет час, и стерпит разлуку. Но вот пришел день расставания, и выходило, что стерпеть его было никак нельзя, оно