Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Это внутренние процессы, – сказал один из чиновников, который знал английский и мог ответить сразу, без переводчика. – Какая разница, почему они скидывают цену?

– Они могут уступать себе в прибыли для того, чтобы заполучить эти и последующие контракты. Для нас главное – выгодно заключить сделку. – Пятаков говорил по-русски, но Джон уже знал русский и понимал его. Чиновники, услышав его слова, дружно засмеялись. Джон, чуть нервничая, заерзал в кресле. Всем присутствующим казалось очевидным, что столь щедрое предложение стоит принять без излишних обсуждений. Но он чувствовал, что где-то должен был крыться подвох, он не терпел обмана, а главное – как было теперь отступить, позволить всем насмехаться над ним? Нет, он непременно должен был докопаться до правды: за счет чего снижена цена?

– Вы позволите? – он жестом указал на спецификации.

Пятаков вдруг тепло улыбнулся, и его глаза заблестели из-под очков, казалось, он на миг забыл о существовавшей вражде между ним и Серебровским.

– Разумеется.

Литтлпейдж стал внимательно просматривать спецификации и довольно скоро обнаружил, что фирмы, предложившие самую низкую цену, заменили легкие стальные основания, указанные в исходных спецификациях, на чугунные.

– Вы понимаете, – говорил он с торжеством, какое бывает у ученого, когда он раскрыл и победил невежество, – если принять эти предложения, советскому правительству придется в действительности заплатить больше, потому что чугунные основания значительно тяжелее легких стальных, но при оценке в пфеннигах за килограмм создается иллюзия, что цена меньше. Цена ниже, но итоговая стоимость выше. Это трюк, не более того.

Переводчица стала переводить, чиновники начали шептаться между собой, искоса поглядывая на Джона. Они попытались объяснять ему через переводчика, что он не понял, что именно требуется, не понял выгоды от сделки с данными фирмами.

– Вы ошибаетесь, – настойчиво говорила переводчица, тонкая девушка с рыжими волосами, непокорно выбивающимися из строгой прически-шишки. Она отчаянно хотела уладить разногласие и старательно переводила, едва ли понимая самую суть разногласия.

– Нет никакой ошибки, ну что вы, право, я же все объяснил, – кипятился Джон. Он перешел на русский, полагая, что причина недопонимания была в неопытности переводчицы. – Зачем платить за тяжелый и бесполезный чугун? Сталь весит меньше, итоговая стоимость будет ниже.

– Мы подпишем контракт с этими концернами. Очевидно, что вы что-то недопоняли.

«Не хотят признавать своей ошибки, это гордость, вот в чем все дело!» – пронеслось в голове Джона, и он тут же решил, что нужно во что бы то ни стало добиться того, чтобы они признали свой промах. Они еще долго спорили, и чем больше затягивались препирательства, тем более к Джону приходило осознание, что дело было совсем не в уязвленном самолюбии чиновников. Вероятнее всего, у него на глазах разворачивалась мошенническая схема крупного масштаба, а он препятствовал ее осуществлению, и это не могло обрадовать комиссию.

– Хорошо-хорошо! – сказал Литтлпейдж, негодуя. – Покупайте подъемники под свою ответственность, а я прослежу, чтобы мое противоположное мнение было записано в протоколе.

После этих громких слов в кабинете разлилась напряженная тишина, стало слышно, как под кем-то скрипел стул, как безлико стучали стрелки часов. Взоры членов комиссии обратились к председателю. Пятаков, еще несколько минут притворявшийся добродушным и как бы выискивающим расположение Литтлпейджа, теперь буравил его маленькими глазками, в которых мерцал ядовитый блеск. Казалось, он застыл, обдумывая слова непокорного инженера.

– Хорошо, будь по-вашему, в конце концов, вы специалист в этом вопросе.

Тогда Джону удалось добиться закупки подходящих подъемников, и все сложилось как нельзя лучше, но неприятный колючий осадок после спора остался. Он все думал о причинах упрямства русских чиновников: зачем они хотели заплатить избыточную стоимость за бесполезный чугун? Джон не мог не размышлять о том, что немецкие концерны могли тайно передать кому-то значительные суммы из этой переплаты. Но зачем министрам такого уровня нужны были незаконные деньги в валюте? В валюте! Да и зачем было так рисковать – карьерой, благополучием семьи, самой жизнью – ради каких-то денег, когда они и так были небедны? Это было бессмысленно. Что-то не вязалось во всей этой схеме, и Джон никак не мог разгадать ее и добраться до сути. Тогда еще не мог.

Сплетения интриг, тонко, как бесчисленные, едва заметные капилляры, пронизывающие в эти годы Россию, были еще неочевидны, туманны, пространны и непонятны рядовому обывателю и честному человеку, который мыслил совсем другими категориями: доходностью, убыточностью, эффективностью. Неясна была цель таких капилляров обмана, даже если доказано их существование, неясен был смысл риска их создания и распространения. Советский Союз поднимался на ноги, промышленность росла, вложения в нее были более чем щедрыми, перспективы страны – даже если не верить в невероятные планы Сталина об индустриализации – все равно более чем прекрасными, тогда к чему был этот серый, искусственно созданный мир, существовавший параллельно настоящему, действительному миру, в котором люди честно трудились и мечтали добиться высоких результатов? Вопросы, бесконечные вопросы, на которые пока еще у инженера не было ответов.

Вернувшись в Советский Союз, Литтлпейдж, не желавший как-то навредить чиновникам, участвовавшим в комиссии, решил никому не рассказывать о случившемся, даже Серебровскому. Казалось, удручающий случай этот был исчерпан и должен был быть предан забвению. Однако Джон и не догадывался, что это было лишь начало в череде подозрительных происшествий, участником которых он поневоле стал.

Загадочные махинации с закупкой в Берлине были связаны с событиями, весьма значимыми для Советского Союза. В дни поездки Литтлпейджа в Германию с Георгием Пятаковым связался его давний друг – Иван Никитич Смирнов, и в телефонной беседе с Пятаковым он стал рассуждать о том, что троцкисты проиграли в схватке 1926–1927 годов, потому что замкнулись в одной стране и не прибегли к помощи извне. Пятаков с сомнением отнесся к этим словам, но Смирнов не уступил и предложил устроить ему встречу со Львом Седовым, сыном Троцкого. Заинтригованный, Пятаков согласился. Вскоре они встретились на площади, в кафе «Ам Цоо», неподалеку от зоологического сада.

– Я пришел на эту встречу не от своего имени, – говорил Лев Седов, красивый молодой человек с большими выразительными глазами под стремительными бровями-линиями, – а от имени своего отца. Дело в том, что Троцкий ни на минуту не оставляет мысли о возобновлении борьбы против сталинского руководства и… ищет пути.

– Весьма любопытно, – сказал Пятаков, хитро щуря маленькие глазки под очками, – потому что у нас в Советском Союзе сложилось совсем иное впечатление.

– О нет, в последние годы было временное затишье, но его можно объяснить отчасти географическими передвижениями самого Троцкого. Однако теперь он настроен решительно. Свидетельство тому – сам