Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

обмазанным глиной и беленым земляным стенам, не отражаясь в соломенном потолке, сверху придавленном глиной. Она провела руками вокруг лампы, следя, как задвигались темные тени по стенам. Но вот наконец послышался шум, и вскоре открылась дверь в тесную землянку.

– Заждалась нас, Машенька? – послышался веселый голос Марфы.

Раскрасневшаяся, она вошла в комнату, а следом за ней и все остальные. Все они взмокли и выглядели невероятно уставшими – чувствовалось это по векам, чуть дрожавшим и как бы приспущенным, словно им было тяжело держать их распахнутыми.

– Мама, папа, Степан, что случилось?

– Коня потеряли мы, – ответила спокойно Марфа, и этот ровный ее тон и веселость в лице были особенно поразительны. Неужели такое удручающее событие не могло опечалить ее? Откуда в ней было столько силы?

– Пришлось отвозить сначала наш груз, – продолжил Степан, дожидаясь своей очереди у умывальника, – а потом, как закончили, возвращаться за повозкой отца, ее крепить и отвозить. И все под конец дня случилось, уж нельзя было бросать или надеяться на чью-то помощь.

– Как же он все-таки помер? Ведь еще бы жить и жить! – сказала Фрося, смахивая слезу. Да, потеря относительно молодого еще коня, добытчика для них что в деревне, что здесь, на рудниках, была тяжелым ударом для Федотовых.

– Заболел он, – отвечал Елисей, вытирая руки.

– Думаешь, заболел? – спросил Степан.

– Да. Я еще давеча понял, когда он стал отказываться от сена. Почувствовал, что, стало быть, к беде. Просто так животное от пищи не отказывается.

– Что ж не сказал?

– А ежели бы сказал? Многое бы переменилось?

– Может быть, к ветеринару бы отвезли, – ответил Степан.

– В такую-то даль? Да и будто помог бы он. – Елисей не верил ветеринарам и считал, что они прописывают лекарства для заработка денег, а не для лечения скотины, потому что лекарства их помогали далеко не всегда.

Все это время, споря, они не замечали Марии, а она замерла и не дышала. Длинноватое лицо ее с утяжеленными скулами, казалось, стало еще длиннее и побелело настолько, что светилось при неярком свете лампы.

– Маша, что с тобой? – спросила испуганно Марфа.

– Ой, не к добру это, – прошептала она, так же испуганно глядя на свекровь.

– Да что же?

Тут все всполошились.

– Что в один день, – выдохнула она, как будто кто-то сдавил ей грудь и не давал ни дышать, ни произносить слов. – И конь, и он.

Тут только Марфа все поняла и ахнула. В тот самый миг, как все вошли и стали умываться от дорожной пыли, у Марии отошли воды. В шуме голосов никто и не услышал, как это случилось. Маша стала стонать и припадать к столу от охватившей ее судороги, Пелагея повела ее к лавке, а Фрося бросилась убирать пол.

– Езжай ко врачу, – сказала Марфа Степану.

– К какому врачу, да на ночь глядя? – шепотом сказал Елисей, уводя их обоих ближе к двери. – В другой поселок? Он уж спит, где его искать?

– Там медицинский пункт, кто-то да будет там, скажет, где искать врача, – не сдавалась Марфа.

– Чем тебе повитуха не подходит? Она живет на соседней улице. Всю жизнь так дети на свет появлялись.

– Эх! Много ты понимаешь! – начала ругаться Марфа.

Все эти минуты Мария слышала, о чем они переговаривались, и приходила в еще больший ужас.

– Пожалуйста, Степан, – простонала она, – не хочу врача. Не хочу. Лучше бабушку Аграфену.

– Да что ты застеснялась, ведь не в отсталые времена живем! Пусть он мужчина, да ведь он врач, – сказала громкоголосая Марфа.

– Нет-нет, надобности нет, – опять тихо ответила Мария.

В их семье еще никто не рожал с врачом, и тревога Маши была более чем понятна; разговор этот возмутил в душе Степана невыразимую неловкость. Он чувствовал, что мать не зря настаивала на враче: она боялась, что маленькая Маша с ее узким тазом не сможет разродиться и повитуха не поможет ни ей, ни ребенку. Но как было допустить молодого лекаря до жены? Все-таки Маша сама настаивала на Аграфене. Он быстро шагал в сторону соседней улицы, каждую минуту молясь про себя Богу за здоровье жены и – он был в том уверен – первенца-сына. Глухая беззвездная ночь сковала небо, затянув его свинцовыми облаками, которые едва подсвечивались где-то вдали, словно художник сделал легкий мазок темно-синей краской там, где черный небосвод клонился к остывшему почти солнцу.

Тяжелую ночь провели Федотовы у постели Марии, которая все никак не могла разродиться. Престарелая Аграфена с мрачным лицом командовала в землянке, руки ее, тугие от отеков и грубые от мозолей, все же знали свое дело, она хорошо чувствовала ребенка, а главное, умела успокоить роженицу, порой привирая, чтобы та перестала бояться, расслабилась и через это легче родила. К утру на свет появился Руслан – маленький, красный, сморщенный. Глаз не сомкнувший Степан, поцеловав жену и только взглянув на ребенка, ушел на шахту.

– Еще бы неделю-две переходила, и уж не смогла бы так легко родить. Головка выросла бы… – причитала довольная своей работой Аграфена, заботясь о Маше. – Такой узкий таз… Повезло, что чуть раньше родила… природа сама знает, как лучше… словно чувствовала.

Маша, засыпая под ее причитания, молилась о том, чтобы ее маленький сын с невероятно тонкими ручками и ножками, с впалыми щеками и так странно сморщенной кожей взял здоровье Марфы и ее дочерей – крепких, скуластых, плечистых женщин, не ведавших болезней. Но лицо его с каждым днем разглаживалось, и он все больше походил на Степана.

Еще в 1931-м Серебровский направил Джона Литтлпейджа обследовать все медные и свинцовые рудники Урала, которые, несмотря на вложенные в них средства в виде современного оборудования и назначенных компетентных американских инженеров с прекрасными рекомендациями, не обеспечивали нужной выработки. Американские специалисты разочаровали всех, и Серебровский намеревался выяснить, почему так произошло.

Литтлпейдж оставил Кочкарские золотые рудники, где он добился невероятного успеха, и занялся исследованием медных и свинцовых рудников, пребывавших в упадке. В 1932 году он приехал и в Каталу. В этом же году Серебровский получил новое назначение и теперь был заместителем наркома тяжелой промышленности СССР. Джон Литтлпейдж приехал в поселок вместе с американским металлургом и русским политработником, он должен был выяснить, что препятствует полноценной работе рудников и как можно было исправить положение.

При общении с американскими инженерами Джон убедился, что они были старательны и достаточно квалифицированны; они действительно обследовали месторождения и предложили совершенно разумные рекомендации по эксплуатации. Но вся суть была в том, что рекомендации либо так и не перевели на русский язык, либо не стали воплощать