Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

этот выходной для них день все утро шел дождь, серебристой пеленой окутав поселок. Марфа ворчала, что нужны были мыло и спички; с тем, как болел Руслан, мыло постоянно заканчивалось. Мария, изнеможенная после бессонных ночей, проведенных у люльки больного сына, сегодня была особенно покойна; перестирав пеленки, она штопала белье. Мария была уверена, что сыну стало лучше. На своих тонких ножках он шагал вдоль лавок и радостно улыбался Фросе, которая села на лавку и нарочно смешила его.

К обеду тихое шуршание дождя о крышу прекратилось, темные тучи иссякли и облака, расступившись, выпустили свет, который теперь пробивался сквозь зеленую кудрявую листву берез и маленькое оконце землянки.

Тогда-то Елисей и Степан отправились к станции, где увидели молодого человека в красной добротной рубахе, он широко улыбался и махал им рукой: Алексей первым узнал их. Он рассказал, что объездил многие поселки, работал на разных рудниках, искал место, где платили побольше, и, кажется, нашел такую шахту. А теперь он возвращался от стариков-родителей из самой Степановки. Молодой, низкий, но очень живой, в былые времена тощий до изнеможения, живший всегда впроголодь, он напоминал скорее ребенка; теперь Лешка поправился и стал выглядеть старше, и уж все называли его по полному имени – Алексей.

При встрече они пожали друг другу руку, а затем обнялись. После трех лет странствий это столкновение отдало какой-то небывалой теплотой в груди. Степан чувствовал, что эта радость, будто встретил он не земляка, а родного, была не только в нем, она охватила и отца, и самого Алексея. Как по-иному ощущались люди, не близкие, но все же знакомые, когда вокруг разметался пожар переустройства всей русской земли. Как внезапно дорого стало все, что было хоть как-то связано со Степановкой.

– И где же нынче платят хорошо? – спросил Степан, выслушивая односельчанина.

– Известно где! – засмеялся Алексей. – В Кочкаре, на золотодобыче. Нешто вы сами не знали? О наших рудниках далеко, говорят, слава идет.

– Мы туда направлялись сперва, – угрюмо ответил Елисей. – Да не доехали.

– Это что ж, ты и в шахту спускаешься? – спросил Степан.

– Спускаюсь.

– А пошто уехал? Чать, не раскулачивали?

– Что у нас раскулачивать? С одной-то коровой? Нет, не раскулачивали. Я сам уехал… Заслушался на сходах, как люди живут, да уж больно захотелось мир поглядеть да себя показать.

– И что же, мир поглядев, назад не воротишься?

– Желанья такого пока не появилось.

– Нешто нравится под землей работать, как крот?

– Зато платят хорошо. Да я, может, и не здесь останусь. Может, в Магнитку поеду.

– Это куда?

– Как куда? Да вы что ж такие темные, ничем не интересуетесь? Эх!

И Алексей стал рассказывать о масштабной стройке в Магнитогорске, о строительстве не только завода, но и целого города. Казалось, история строек захватила Алексея целиком, навсегда вытеснив из сердца родные степи и дремучий бор с пещерами. Это было волнительно и тягостно одновременно, и разговор возмущал неуютную рябь в уме Степана. Дивно было видеть человека, да еще из родного села, встречающего перемены с каким-то пьяным восторгом и – возможно ли? – без осуждения.

– Да как же твои родители-то, братья, сестры, кумовья? Как они-то? – не вытерпел и перебил его Елисей, едва скрывая досаду.

– Живы-здоровы, и на том спасибо.

– Не перемерли с голоду?

– С чего бы?

– Здрасьте! Так ведь голод был по деревням после этой самой коллективизации. Даже мы здесь знали.

Алексей не врал. Он действительно стал забывать, что еще два года назад Степановка пережила голод и даже волнения: после вступления в колхоз и забоя скота тяжело пришлось казакам. Они порезали мелкий скот, птицу, которые раньше как-то помогали им переживать суровые дни неурожайных лет и не терять последнее здоровье на пустой каше и супах из травы. Но более всего деревне навредил забой тяглового скота: быков, лошадей – их не хватало, землю пахали плохо. Алексей даже поразился про себя, как легко новые впечатления вытеснили воспоминания об этих страшных днях; жизнь налаживалась, казаки, вынужденные выбирать между голодной смертью и усердным трудом на колхоз, все-таки выбрали последнее. В конце концов, голод был частым гостем в российских селах и в царское время, но люди как-то жили, приспосабливались, как будто так и должно было быть и таков был законный порядок вещей.

– Да, было времечко… да прошло, – сказал он задумчиво.

– Нешто сейчас все наладилось?

– Не сказать, что наладилось. Да где нынче легко? Но, говорят, скоро и в нашем районе машинно-тракторную станцию откроют.

– Обещанного три года ждут, – усмехнулся Елисей.

Алексей уехал, и для Степана потекли однообразные дни: шахта, землянка, огород, нежные объятия Марии по ночам. Но одно все-таки изменилось в нем: он вдруг стал молчалив и отвечал всем неохотно, на рудниках был медлителен и даже получил досадный выговор. Встреча с земляком – совершенно против воли Степана – всколыхнула в нем неотступные, отчаянные думы, такие думы, на которые он никогда бы не решился прежде. Общаясь с молодым и бойким Алексеем, он не мог не ощутить дыхание жестоких перемен, их свежей порывистой силы, их неразгаданного смысла.

Степан вдруг осознал, как он был ничтожен и насколько не способен был оценивать время и законы, по которым оно существовало. Все сметавшая на своем пути большевистская власть что-то строила, созидала, порой на костях людей, а порой во имя этих самых людей, и невозможно было вместить в себя одновременно и справедливость, и несправедливость происходящего.

Как бы он хотел не только сомневаться, а вот так просто радоваться, как Алексей, видеть только счастливое в завтрашнем дне. Все бы отдал за эту легкость и легковерие! Но ведь он был еще столь молод, и постепенно желание это, разрастаясь в нем, внушило ему, что и он мог бы, как Алексей, жить так, как хотел бы он, а не так, как наказали ему родители.

Однажды вечером, когда они курили махорку на завалинке, прячась от летних косившихся лучей солнца в вечерней прохладной тени сарая, он решился сказать отцу о своих сомнениях. Серые тучи, сливавшиеся с полупрозрачными и легкими облаками, стягивали небо клочками и клочьями, золотой диск прожигал их, опаляя края и осеняя бескрайние полузеленые-полужелтые от сухости луга за избами и землянками. Там, докуда не доставали солнечные раскидистые струны, дома стояли в совершенной тени и казались чисто-черными в этой игре темного и светлого. А где гуляло солнце, оно слепило глаза, заставляя щуриться и ниже опускать голову.

– Ведь построят же они машинно-тракторную станцию в Степановке, – сказал Степан. – Рудники поднимают, какую технику закупили. Американцев привезли. Стало быть, что-то делается, не все грабят