Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Елисей вдруг пошел зачем-то в сарай, не сказав никому ни слова. Он шагал по узкой тропинке среди снега, горбясь, отчего казался еще меньше и еще слабее. Поступок его был так странен, что все ждали его в напряженном молчании. Послышался шум, он что-то уронил в стайке, а затем наконец вышел, неся на плече тяпки, грабли, лопаты. Елисей подошел к телеге и стал перекладывать в ней вещи, чтобы разместить принесенные инструменты.

– Куда же вы собрались без них? – ворчал он. – Думаете, приедете, а там в старом доме все на месте, нетронутое стоит? Давно уж ничего нет, все вынесли добрые люди.

На лице Пелагеи растянулась улыбка, и Фрося, не понимая, чему радуется сестра, замерла. Но когда заулыбались и Марфа, и Степан, все стало ясно, и тогда Фрося вздохнула с облегчением. Елисей помог Марфе запрыгнуть в телегу, а следом запрыгнул сам, сказав только:

– Но в колхоз я не вступлю, убивать будут, а не вступлю!

Удалая седая степь неслась перед глазами, мелькали черные кусты вдоль дорог, пока за белыми бесконечными полями не показалась наконец прозрачная березовая роща, скудными кольями торчавшая из снега. Она сменилась изумрудным густым и шерстистым лесом из ровных, словно выверенных художником, громадных елей. Вдруг серебристые облака, несомые весенним ветром, разлетелись, выпустив радостное солнце, и тогда заснеженные поля вспыхнули миллионами яхонтовых искр, переливавшихся всеми цветами радуги. Глаза слепило от отчаянной, неуемной белизны. И где-то в этом блеске мелькала тревожная дума: так ли они поступают, верно ли? Не последний ли это свободный и счастливый день их жизни? Что встретят они в Степановке? Пристанище или погибель? И даже если казалось, что сама природа своей буйной красой и радостным сиянием пыталась задержать, предупредить их, воротиться было никак нельзя: дорога сокращалась, приближая их к неизбежному.

В тот же день Литтлпейдж заканчивал свою инспекцию в Катале и должен был разработать план восстановления. То, что он увидел здесь, в рудниках, во время своего второго посещения, довело его до состояния, когда каждая клетка его существа клокотала от нелепости и невообразимости произошедших событий, и он уже не мог сохранять привычное американское спокойствие и невозмутимость – маску, которая словно приросла к нему здесь, потому что она одна помогала справиться с неграмотностью и предубеждениями, с которыми он сталкивался в первые дни работы в каждом руднике. Но теперь и этот его внутренний настрой был исчерпан: никакие силы самоубеждения не действовали, когда творились столь вопиющие дела.

За время прошлого пребывания на руднике Литтлпейджу совместно с американскими и русскими инженерами удалось увеличить производительность шахтных печей до семидесяти восьми тонн на квадратный метр в день; теперь она вновь упала до прежнего выпуска сорок – сорок пять тонн. Но самым возмутительным было то, что тысячи тонн высококачественной руды были безвозвратно потеряны после обрушений, явившихся следствием введения на двух рудниках методов, против которых Джон предостерегал инженеров.

В тот же день Джон рассказывал своей жене:

– Я оставил им все инструкции, понимаешь? Объяснил, чем этот метод опасен, но они все равно воспользовались им!

– Но как они вообще узнали о нем? – спросила Джорджия. – Зачем ты рассказал им о нем, если он был так вреден?

– Я не мог не рассказать о нем, потому что этот метод американские инженеры разработали для некоторых рудников в Катале. Он дает более производительную систему очистной выемки руды, мы внедрили ее, несмотря на постоянное противодействие русских инженеров два года тому назад. Однако мы знали, что этот метод нельзя без риска применять на остальных рудниках, причем я объяснил почему, тщательно и подробно, и прежнему управляющему-коммунисту, и инженерам. Для полной уверенности я оставил письменные инструкции. Когда уезжал, я предупредил, что данный метод распространять не следует.

– А… Теперь я поняла.

– И вот я узнаю, что практически сразу после того, как американских инженеров отправили домой, те же русские инженеры, которых я предостерегал от опасности, применили этот метод на остальных рудниках, в результате шахты обрушились, и много руды было утрачено безвозвратно. Люди погибли.

– Самонадеянные глупцы! – Джорджия, далекая от политики, а тем более политики и заговоров в советской промышленности, не могла и мысли допустить о том, что причина была не в глупости инженеров: чем честнее человек, тем он наивнее.

– Глупцы?! – Джон сердился все больше, забыв, что его супруга не имела отношения к событиям, произошедшим на рудниках. – О нет, я не думаю, что они глупы. Пойми, я общался с ними на русском языке, я убедился, что они понимают каждое мое слово, убедился в их знаниях и интеллекте. Нет, эти русские инженеры не глупцы. Они знают, что делают.

– Тогда зачем они применили методы там, где они были под запретом?

– Они намеренно это сделали.

– Ты понимаешь, насколько серьезны подобные обвинения, Джон? Это звучит как… я не знаю… как совершенная фантастика. Ты будто начитался книг о шпионах и каких-то небывалых войнах.

– Не веришь мне? Не верь!

Их перепалка закончилась тем, что они накричали друг на друга, поругались, а затем Джон весь вечер не разговаривал с Джорджией, она же не знала, как подступиться к нему: своей вины она не чувствовала, а притворяться, что она верила его выдумкам, граничившим с одержимостью, не могла. Ей казалось, что все ошибки и промахи, все обрушения и несчастные случаи, даже войны и восстания, происходившие в мире, всегда были результатом недоразумений, стечения обстоятельств, стихийных сил, хаоса, неупорядоченного движения частиц, а не тщательного кропотливого труда и выверенного плана. По ее мнению, не стоило стараться разглядеть за такими событиями какую-либо подоплеку, движущую силу, тайный замысел.

Нет, она свято верила во внутреннее благородство и порядочность всех людей в целом, даже тех, кто открещивался от нравственности. Ей отчего-то казалось, что даже самый низкий человек на поверку окажется сосудом, полным неизрасходованной любви к людям. Она внушила себе эти убеждения, и с ними ей было легче жить, а главное, как и всякая женщина, она долгие годы воздействовала на мужа и передавала ему свои заблуждения, превращая его в свои образ и подобие.

Но теперь для Джона настал момент пробуждения, и весь вечер он злился на жену даже не оттого, что она не поверила ему теперь, а оттого, что он так увлекся мировоззрением жены, что оно проникло в его собственное и подменило его, а теперь он должен был отрывать свои взгляды от ее взглядов, проводя черту между собой и женой. Да, он должен был отстаивать свое мнение, потому что оно было разумным и