Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Марфа, их уже теперь взрослые дети. Мария, у которой под грудью билось новое бойкое сердце, сидела около оконца, взглядом уставившись в оголенную старую рябину, раскинувшую тонкие нитеобразные ветви, испещряя лучами серый небосвод. Мария сомкнула с силой глаза, будто пытаясь выдавить из себя ощущение чудовищного бессилия, наполнившего ее с головой. Она готова была впиться в родную землю зубами, ногтями, но не позволить никому оттащить ее от нее. Как теперь было жить? Как выживать? Куда направиться? Где их ждут? Опять бараки да землянки, опять шахты и заводы? Какая тоска, какое уныние овладело всеми! Ульяне теперь казалось, что и это было частью страшного пророчества, но она не смела сказать о нем никому.

И вот вечером, когда еще не стемнело, за воротами послышался шум, ржал чей-то конь, приехала телега; Степан вышел из стайки, где помогал – как мог без необходимых инструментов – Вениамину чинить инвентарь. Видя, что гость не заходит во двор, не шагает около ворот, Степан напрягся: что бы это могло значить? Кто к ним наведался? Недоброе предчувствие живо всколыхнулось в нем. Он вышел за ворота.

Глазам его предстала серая лошадь с пятнистыми ободками вокруг умных и смиренных глаз. Он огляделся по сторонам и тогда-то увидел широкоплечего Лаптева, стоящего поодаль.

– Мне кузнец больно нужен, – выдохнул Сергей Николаевич.

Степан замер, думая, что председатель теперь смеется… Но тот не смеялся и даже не улыбался; он хмурился и сердился, как и прежде.

– Поедемте теперь в Степановку, – сказал председатель. – На заимке вы жить больше не сможете, по новым порядкам так не положено, нужно жить вместе со всеми, в деревне. Поедемте участок смотреть. Но учтите: избу поможем поставить, когда себя проявите в работе на колхоз. А пока придется в людях пожить.

– Сергей Николаевич! – воскликнул Степан, краснея от волнения.

– Ладно, ладно, будет тебе. Что с родителями-то вашими, где потеряли?

«Какой досадный вопрос, что все дело испортит… или нет?» – мысль молнией пронеслась в уме Степана; он с трудом подбирал слова:

– Здесь же, с нами приехали. Только они уж стары очень… Не взыщите, Сергей Николаевич, толку от них для колхоза не будет.

Лаптев бросил на него болезненно-острый, даже как будто раненый взгляд, и Степан догадался: тот все понял. Понял и простил.

Да, он оказался прав, когда напророчил им беспрепятственное возвращение и прощение незлобивых односельчан, председателя и большевистской власти. Стало быть, он что-то постиг об этом новом мире, что-то мог предвидеть. И теперь, когда они ехали в телеге вместе с председателем в Степановку, когда степной промозглый ветер пробирал до костей, задувая в телогрейки, он не мог не думать о том, как многое можно было стерпеть за право, для кого-то, быть может, кажущееся ничего не стоящим, – жить на земле предков и кормиться ею. Здесь когда-то жили те самые люди, без трудной жизни и тяжелого труда которых ни его родителей, ни Маши, ни его самого никогда бы не было. Они выживали в самых трудных ситуациях, несмотря ни на что, вытягивали своих детей из цепких когтей смерти и голода, чтобы и они, Федотовы, поступали так же со своими чадами. Таинственная и незримая сила рода была заключена в этих степях, он не мог не чувствовать ее веяние, не мог не впитывать ее, не мог не осязать. Она была повсюду.

Да, такое право было бесценно, но бесценность эта была ясна только самому зоркому. Тому, кто поистине желал ее разглядеть.

Часть третья

Глава восемнадцатая

После моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории безжалостно развеет ее.

Иосиф Сталин

В тридцатые годы двадцатого века, когда Советский Союз показал свою силу, способность к быстрой индустриализации, коллективизации и стремительному развитию экономики, науки, культуры, образования, в те самые годы, когда «жить стало лучше, жить стало веселее», когда народ поддерживал своего вождя, создавая своеобразный культ, в Иосифе Сталине родилась вера в то, что назрел период реформ и демократизации общества. Тогда-то он и задумал проект новой Конституции, призванный совершить существенные изменения в государстве и системе управления. Причин для этого было много.

Политическая обстановка в Европе, в которой укреплялись фашистские режимы, была крайне сложной, и, тогда как Сталин всячески преследовал во внешней политике сохранение мира и первым выступил за создание системы коллективной безопасности в Европе, западные страны крайне неохотно вели с СССР переговоры о создании единого фронта, который будет противостоять сильной Германии.

Другая причина заключалась в углублявшемся разочаровании Сталина и его сторонников в хозяйственных способностях большинства партийных работников, которые с 20-х годов взяли в свои руки все экономические функции в стране. Сторонники вождя, как и он сам, полагали, что пришла пора образованным, молодым, энергичным специалистам – новым советским кадрам – взять на себя многие функции в управлении во всех вертикалях власти. Доказательством тому явились дела о саботажах, вредительстве на шахтах и заводах, которые то и дело вскрывались, как гнойные нарывы, – при том, что открывались далеко не все дела, многие оставались без расследований и наказаний.

Вместе с тем период для проведения реформ был отчасти неблагоприятным. Каждый год нес новые трудности и угрозы. Так, в 1933 году в Австрии был совершен государственный переворот, вслед за которым была установлена диктатура. В 1934 году подобный переворот произошел в Эстонии, где премьер-министр Константин Пятс распустил парламент и запретил все партии, кроме той, что поддерживала его. Три месяца спустя премьер-министр Латвии Карл Ульманис, также опираясь на армию и ее главнокомандующего, установил личную диктатуру, вскоре ликвидировав все демократические свободы, распустил сейм и опять-таки все политические партии. В Литве и без того был фашистский режим.

Тогда Советский Союз пошел на сближение с западными демократическими странами, и в 1934 году ассамблея Лиги Наций проголосовала за включение его представителя как постоянного члена в Совет Лиги.

В октябре того же года тревожные ноты раздались в Испании. Леррус формировал правительство, в которое должны были войти три представителя реакционной Испанской конфедерации автономных правых. Это привело к массовой забастовке, а затем в стране вспыхнуло восстание рабочих. Несмотря на численность, плохо вооруженная шестидесятитысячная армия, в основном состоящая из шахтеров, потерпела поражение.

Но главный удар для страны и И. В. Сталина случился 1 декабря 1934 года, когда в Смольном у своего кабинета Леонид Николаев убил любимца народа, деятельного, жизнерадостного, честного Сергея Мироновича Кирова, того самого Кирова, которого Сталин, по воспоминаниям людей, близко знавших его, ценил выше