Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Когда они уже покинули Казахстан и Москву, когда уехали в США, Литтлпейдж писал в своих воспоминаниях:

«Мне известно, что многие наблюдатели скептически настроены по отношению к обвинениям во вредительстве в России; я не претендую, будто знаю что-то об этих делах, кроме тех случаев, в которых был непосредственно замешан. В данном случае я знаю, что методы, введенные на Риддерских рудниках, против которых я предостерегал инженеров, были вредными, если не губительными. Я знаю, что методы были введены теми самыми способными инженерами, которым я детально объяснял, почему их нельзя применять. И я видел признания, за подписью самих инженеров, что они умышленно перешли к этим методам, чтобы разрушить рудники, как часть заговора в национальном масштабе…

Подобные эпизоды прояснились, для меня по крайней мере, после процесса в январе 1937 года, когда Пятаков и его сообщники признали на открытом судебном заседании, что занимались организованным саботажем рудников, железных дорог и других промышленных предприятий с начала 1931 года. Через несколько недель после окончания процесса, на котором Пятакова приговорили к расстрелу, секретарь партийной организации Урала Кабаков, близкий союзник Пятакова, был арестован по обвинению в соучастии в том же заговоре».

В своих воспоминаниях американский инженер прямо писал о том, что иностранная валюта, которую получали в ходе мошеннических сделок в Германии, была необходима не министрам, а Троцкому, схему же придумал Лев Седов, сын Троцкого, – вот и разгадка давней тайны, зачем небедным министрам могла понадобиться валюта! После того как Советский Союз переплачивал немецким фирмам, они перечисляли комиссионные, как они считали, эмигранту Седову. Впоследствии на процессе 1937 года все это вскрылось, и Пятаков рассказал в том числе о сделках, которым помешал Литтлпейдж. Инженер прямо писал в своей книге о скрытой гражданской войне, перешедшей с основного фронта на внутренний – промышленный. Он признал, что в тридцатые годы троцкисты условились распространиться по всей стране, назначить друг друга на ответственные должности, вербовать агентов среди инженеров, дабы приводить предприятия к упадку, рудники – к разрушениям, срывать честолюбивые планы государства по индустриализации, имея конечной целью подрыв доверия к советской власти и Сталину, его свержение, интервенцию Германии и Японии, утверждение нового капиталистического правительства, использующего фашистские методы для подавления недовольства среди ныне слишком хорошо образованных рабочих и крестьян, а во главе этого правительства должен был встать Троцкий.

Вечерело. На безбрежных полях спадал снег, оголяя клочья желтой засохшей травы, торчавшей из земли повсюду, как конская грива. Лошадь ступала все тяжелее, телега увязала в сыреющей колее дороги, Степан и Елисей давно спрыгнули с обоза и шли пешком, стараясь идти не по самой вязкой грязной дороге, а по еще не спавшему снегу вдоль нее – так было вернее. Теперь спрыгнули и женщины, увидев, как застревали колеса, как сильно натягивались жилы в шее старой умной лошади. На самом краю горизонта показался ровный ряд тонких голых берез, посаженный давно для защиты полей от сильных ветров. Янтарное половодье, разлитое в небосводе под сизой пеленой туч, сочилось через кромку облаков, тянуло свои лучи к путникам, прожигая березовые ветви и даже стволы насквозь.

Самый ветер, казалось, пах здесь по-иному. То была родная степь, родная выть, и никакая другая не влила бы в грудь такую теплынь, как эти белые, изрезанные черными нитями поля, как этот нестерпимый запах сырой земли и душистого перегноя, как это темно-синее небо, родное, грозное, но ласковое небо, волнами текущее над головами.

Какое же страшное разочарование ждало их на хуторе! Их родной дом покосился, крыша провалилась под снежными завалами, еще большее разрушение было в стайках. Из сараев всю утварь и инвентарь, какой они не успели увезти, люди растащили. Забрали и мебель из дома. Весь огород порос высоким бурьяном и репейником, который теперь, засохший, живым частоколом ограждал путь к кустарникам и яблоням. Как потерянные они бродили по разрушенному хозяйству, думая над тем, как теперь все восстановить, да и стоило ли? Тяжко Степану было глядеть в глаза отцу, которого он принудил возвращаться и глядеть на пришедший в упадок состоятельный когда-то дом. Он как будто подвел его, как будто привез его, чтобы намеренно терзать. Но, к удивлению Степана, и Елисей, и Марфа оказались намного сильнее, чем от них ждали дети; они хмурились, но лица их были тверды и не показывали признаков отчаяния.

– Где же теперь нам ночевать? – спросила Фрося. – Здесь не прогреться.

– Здесь и нельзя, крыша обвалится, убить может, – ответил сухо Степан.

Все молчали и глядели на Елисея.

– Поедем к родне.

– К какой?

– Как к какой? – и отец вдруг с усмешкой глянул на Марию. – К Вениамину Алексеевичу. – Она вспыхнула под его взглядом, радостная, что скоро увидит родителей. – Чать, не бросят своих.

– Все растащили нехристи, ох, соседи окаянные, – говорила Марфа, возвращаясь из стаек.

Вдруг лицо Степана озарилось, и он повеселел.

– А погреб за картофельным полем? Там, где раньше был старый амбар? Мы туда снесли часть инвентаря.

Это была правда, он вместе с Марфой заблаговременно унес туда часть инвентаря, инструментов, что можно – из кузни, из сараев; утварь. Казалось, такое невозможно забыть, но за четыре года тяжелых лет и эти часы стерлись из памяти и теперь казались полусном-полуявью.

– Да вроде ведь сносили все, – сказала и Марфа, с большим трудом вспоминая эти события, которые туманной рассеянной вспышкой озарили ее.

Они взяли лопаты и медленно, усталым шагом, горбясь, прошли все вместе до конца картофельного поля, там у частокола пришлось поработать: откапывать и слежавшийся тяжелый снег, и землю, которая сошла и заволокла люк. Замок на люке был не сбит, стало быть, до него не добрались ни большевики, ни односельчане. Елисей протянул сыну ключ, и тот отворил погреб. Внутри все оказалось на месте: сеялка, молотилка, веялка, ткацкие станки, грабли, только по стенам стекала влага, немного затопляя пол. Но все было цело и невредимо, и если где-то инвентарь покрылся ржавчиной, то незначительно. Убедившись, что за тем немногим, что они оставили в тайнике, можно будет вернуться позже, когда будет новый дом, они закрыли люк, присыпали его снегом и землей.

И вот уже скоро лошадь несла их в Лытково.

На следующий день Степан, Мария, Фрося и Пелагея отправились к председателю колхоза, Лаптеву Сергею Николаевичу. Теперь решалась судьба их. Лаптев жил в конце следующей улицы. Это был крестьянин лет сорока, у него уже подросли сыновья и дочери, один сын