Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– А пошто не в Степановку? – спросил упрямо Степан, как будто не знал ответа на свой вопрос.

– Вот именно, пошто? – вторила ему Марфа.

Только дочери молчали, пугливо глядя на родителей и брата. Им тоже бы хотелось вставить словечко за Степановку и родной дом, но отец напугал их: он побагровел и стал трястись и ругаться. Сидя на телеге спиной к ним, он несколько раз обернулся.

– Не мели чепуху, какая Степановка? Была Степановка, да сплыла. На верную смерть теперь только ехать.

– Нет там никакой смерти, – сказал упрямо Степан.

– И я так думаю, – опять согласилась Марфа. – Все спокойно там. Как люди жили, так и живут. Работают. Так работать всегда надо было. Во все времена. И здесь, чать, без труда буханка хлеба в руки не прилетит.

– Молчи, непутевая! – послышался хриплый крик Елисея.

– Нет, я молчать не буду, хоть что со мной делай! Мне девок замуж выдавать надо. Уж Фрося на выданье, а Пелагея до сих пор незамужняя! Куда это годится? Никуда не годится! Как мне их замуж выдавать, да за кого, если мы сегодня здесь, а завтра там, а послезавтра не пойми где? – Пелагее исполнилось двадцать два года, она была уже почти старой девой, а Фросе минуло восемнадцать, и даже ей пора было замуж. – Ежели в Степановке, так в Степановке. Траву грызть, а на своей земле.

– Что ты несешь, окаянная…

– Осточертело мне все здесь! – вдруг воскликнул Степан. – Все по чужим углам, да по баракам, да по землянкам… Бегать из места в место за оплатой, да работать под землей, словно крот. Это ли жизнь? Там, в Степановке, тяжко будет, голодно, да все же своя земля, родная. Ее наши отцы и деды вспахивали, она их прокормила, стало быть, прокормит и нас. Лучше умереть, чем так жить. Детей хоронить на чужих пристанищах, забывая, где их покинул, срываться с места, ехать дальше. Нехорошо это, не по сердцу мне. Родная земля… она как мать… зовет к себе. Осточертела мне чужбина.

– А ежели арестуют? Сошлют в Сибирь? Это тебе будет по сердцу?!

– Не будет этого.

– Почем тебе знать? Понимаешь ли ты, что хочешь отвезти семью на погибель? Ладно бы себя одного, так пошто жену, сестер и мать губить?

И опять наступила скрипучая тишина, прерываемая фырканьем коня и позвякиванием удил.

Вдруг протянулся жалобный, показавшийся таким детским голосок Фроси:

– Папка, мы хотим домой.

Елисей, погонявший коня и не смотрящий на них, услышав голос дочери, обернулся и посмотрел на нее и Пелагею. Худые скуластые лица девушек теперь были обращены к нему с мольбой. В глазах блестели слезы. От досады и бессилия Елисей стеганул послушную лошадь, она фыркнула и дернула обиженно шеей.

– Я никого удерживать не буду. Езжайте, коли вам так хочется. Только знайте: я в колхоз не вступлю ни за что. Хоть убейте.

И он усердно стегал лошадь, позабыв себя. А она мотала недовольно головой, не зная, как ответить на эти притеснения, и все звонче звенели удила, все хлестче разрезал воздух восьмиколенный кнут.

В те дни, когда комиссия во главе с Литтлпейджем вновь прибыла в Каталу, Федотовы собирались в дорогу. Казалось, судьба рудников была предрешена, оставаться было немыслимо, стало быть, нужно было уезжать. Непостижимо, но какое-то тупое упрямство вселилось в Федотовых, и они, не думая, не предполагая, чем все закончится и что из этого выйдет, упорно собирались в Степановку. Им казалось, будто одна оголтелая решимость, непробиваемое упорство и законное их стремление вернуться в родной край добьются для них снисхождения со стороны советской власти. И действительно, если бы кто-то спросил их в минуты сборов, то они бы ответили, что в самую возможность наказания они даже не верили. Они словно убедили себя, что их не накажут, без причины убедили, без объяснения, и потому с легким сердцем собирались в путь.

Но вещей было не так много: птица, овцы были давно съедены, корова и вторая лошадь подохли, даже пес Дозор и тот, заболев, ушел безропотно в степи, где помер в волчьем одиночестве. Грустно было покидать хоть и скудное, но обжитое жилище, но эта грусть быстро уступила место другой заботе: Елисей заартачился и отказался ехать. И Марфа, и Степан до последней минуты были уверены, что он говорил просто так, чтобы ворчать, и что в нужный час он залезет в телегу вместе со всеми. Каково же было их разочарование, когда он заявил:

– Езжайте, я вас не держу. Я в Степановку не вернусь.

Судьба и счастье всей семьи повисли на волоске, и казалось, в ушах застыло его тягучее дребезжание. Степан велел всем выйти из землянки и садиться в телегу, а сам остался говорить с отцом. На улице были слышны их глухие голоса, время от времени переходившие в громкий бас. С тревогой Марфа смотрела на темное окно маленькой землянки, на мрачное отражение голых берез в стекле, витиеватые ветки-нитки дробили стеклянную гладь на множество осколков. Что за доля-долюшка им выпала, сколько же можно было раскалывать жизнь человеческую на части! Наконец Степан вышел. Но он вышел один. Он не глядел на мать, сестер, жену, все уводил взгляд в сторону, а они жадно ловили каждое его движение, каждое колебание в его лице.

– Что же отец? – спросила с тревогой в голосе Марфа.

– Не едет он.

Марфа спрыгнула с телеги, та заскрипела и стала шататься.

– Тогда и я остаюсь.

– Мама! – вскричали Фрося, Пелагея, Мария.

– Мама, ты поедешь с нами, – сказал упрямо Степан. – Здесь оставаться – погибель. Отец вас не прокормит.

– Воля ваша, а я остаюсь. Хоть погибель, хоть не погибель, а жена должна быть подле мужа. Вы езжайте. Старикам – смерть, молодым – жизнь.

В этот самый момент из землянки вышел Елисей. Он хмурил брови и выпячивал недовольно губы, едва видные из-под седой бороды. Упрямый старик не желал уступать.

– Я остаюсь, коли так, – снова сказала Марфа. – Ежели ты не едешь, не еду и я.

– А я и не поеду, – упорствовал Елисей. – Повинную головушку везти им на заклание? Ну уж нет!

– Хватит, хватит, никто тебя и не зовет! – заголосила Марфа. – Они поедут, мы останемся. Езжайте! – Марфа замахала руками. – Нечего всем пропадать из-за одного дурака.

– Молчи, женщина!

– Мама, папа! – заплакали Фрося и Пелагея. Степан не двигался с места, он стоял, потупив взгляд, и пинал старый рыхлый пенек от засохшей липы, которую он когда-то срубил, словно выжидая, будто конечное решение еще не было озвучено никем из них. Минуты неопределенности растягивались