Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

чтобы она особенно усердно молилась теперь за душу ребенка, Мария все поняла. Поняла и когда Марфа ей сказала: «Бог дает, Бог и берет», и что сама она потеряла троих детей во младенчестве. Деревенское смирение было столь сильно в них, детях земли, что они были готовы ко всем перипетиям судьбы, ко всем ее ударам с первых минут своей жизни.

Жестокие времена, невообразимые нравы! В былые годы в их бедных селах бабы, случалось, и не расстраивались, когда теряли детей во младенчестве, а свекрови приговаривали: «Лишним ртом теперь меньше». А иные свекрови чересчур плодовитым невесткам и вовсе говаривали: «Ишь ты, плодливая, облакалась детьми, как зайчиха. Хоть бы подохли твои щенки». Чтобы снова не беременеть, женщины затягивали период грудного вскармливания, бывало, чуть ли не до пяти, а иной раз и семи лет, пока сами дети не стыдились этого – в большинстве случаев это действительно помогало.

Иные, чтобы вызвать выкидыш во время беременности, перетягивали живот полотенцем, веревками, поперечниками, клали тяжести на него, даже били, и – самое страшное – прокалывали матку. Но самое важное, что нужно было понять о крестьянках и бедных казачках: они так поступали не из какой-то чудовищной ненависти к детям, а из одной только беспросветной бедности и страха не прокормить вновь и вновь родившихся детей. Особенно часто случались подобные греховные поступки в тех деревнях, где и без того не хватало земли, где наделы с каждым поколением становились все меньше и меньше, а почва скудела, пока совсем не могла прокормить крестьян и казаков. Голод и страх голода пробуждали в людях поистине звериные качества.

Марфа, будучи обеспеченной хозяйкой, ничего этого не познала, а Мария знать не желала. Но все-таки теперь, когда Руслан навсегда закрыл глаза, она почти не плакала, казалось, слезы лишь обмочили ее лицо. Свекровь с мужем она разбудила тихо, без надрыва, без рыданий, а сама взяла усопшего ребенка на руки и все качала так мягко, ласково, сама не осознавая, что делает, что думает, что чувствует в этот миг.

Весь следующий день прошел в муках: Степан на санях объездил Каталу и близлежащие поселки в поисках священника. Без него никак нельзя было обойтись, нужно было отпевание: Федотовы строго соблюдали заповеди. Венчал Марию и Степана проезжий поп, на крещение они не нашли никого, и пришлось крестить ребенка в горшке – повитухе. Так в былые времена крестили в деревнях младенцев настолько слабых, что опасность, что они не доживут до крещения в церкви, превозмогала желание сделать все согласно правилам. Поэтому Аграфена тогда зажгла свечи вокруг горшка с водой и с положенной молитвой опустила Руслана в купель.

Только на второй день Степану удалось найти батюшку в одном дальнем селе, и он повез его по заснеженным полям в Каталу. Тяжкое это было испытание – ехать в метель и вьюгу, теряя порой дорогу, прятать лицо от завывающих ударов тысяч ледяных иголок, задыхаться под этими острыми порывами.

– Если бы мы остались в Степановке, был бы и священник… – вздохнула Пелагея, вытирая выступившие вновь слезы на глазах.

– Разве там часовню не закрыли? – спросила Фрося, у которой также вспухло лицо от нескончаемых слез. Весь день они ревели вместе с Марфой, дивясь тому, что представлялось им не иначе как поразительной черствостью Марьи.

– Типун тебе на язык, нет! – прикрикнула на нее сестра, которой особенно важно было, чтобы часовня продолжила работать, потому что она засиделась в девках и уж не могла не думать и не расспрашивать о таких вещах.

В студеный весенний день в безрадостной, укрытой снегами степи раздавалась грозная, проникнутая одновременно нестерпимо заунывным смирением песня священника, отпевавшего Руслана. Завывающий ветер свирепыми порывами толкал небольшую горстку людей, собравшихся на кладбище: Федотовых и их соседей, горняков, – словно выгоняя их отсюда. Марии все казалось, что горестное событие это, предрешенное, неизбежное, навсегда пригвоздило теперь их к этой земле; в самом деле, не бросит же она Каталу, где оставила часть своего, пусть и крепкого, как свинец, но все же сердца? С большим трудом работали лопаты по обледенелой земле, наполняя степь усердным и каким-то бесчеловечным звоном. Как оттягивала мысленно Мария этот необратимый миг, когда черные недра поглотят ею взлелеянного, ею обласканного, когда-то веселого и улыбчивого ребенка, но жестокосердные лезвия, с тупым упрямством ударяющие по мерзлой почве, не ведали пощады.

Наконец маленькое тельце предали земле.

Марфа, вытирая тихо слезы и следуя за невесткой и сыном, сказала шепотом дочерям:

– Ох и баба, из чугуна леплена… и скупой слезы не проронила! Мужчины и то плачут.

За четыре года совместной жизни они, казалось, так и не привыкли и так и не поняли диковинного нрава невестки, которая все свои переживания несла внутри, как сдавленную магму, не имевшую выхода и возможности извержения. Казалось, всю свою короткую, еще молодую жизнь Мария закалялась и готовилась – к тому нечеловеческому, что грядет. Она как будто бы чувствовала, словно какой-то потусторонний голос шептал ей: то были лишь цветочки, не настоящая боль, а ягодки, кровью облитые, были все впереди. Если была бы здесь Ульяна подле них, уж она бы голосила, уж она рвала бы на себе волосы, ибо вещий сон ее начал сбываться.

Через неделю, когда на рудниках случилось новое обрушение, пошли слухи о том, что из Москвы приедет комиссия для решения судьбы месторождения. Все шло к тому, чтобы оставить его. Степан еще спускался в лаву, пока их шахта работала, но спуски становились все опаснее, да и будущее семьи теперь висело на волоске.

– Уезжать отсюда надо, – сказал Елисей, когда они возвращались домой вечером после смены. Метели улеглись, и теперь дул свежий теплый весенний ветер, подернутый запахами сырой земли, гниющих веток и размякшей древесины, – неповторимый запах, даже в самом холодном сердце колеблющий струны давно позабытой нежности. Дорога мокла от талого снега, под колесами чернели грязные проталины, в них скапливалась весенняя чистая влага.

– Куда же? – спросил Степан.

– В Степановку? – с надеждой в голосе сказала Марфа и засмеялась, смех ее подхватили и дочери, сидевшие тут же в телеге. Все они были закутаны в телогрейки и пуховые платки, на руках были черные от грязи рукавицы.

Тележная песня колес наполняла степь тревожным скрипом, вместе с тем молчание отца оставляло место неугасаемой надежде.

– Скажешь тоже, мать! – огрызнулся с запозданием Елисей. – Хоть в Кочкарь, хоть в Еманжелинск поедем. Здесь уж делать нечего.

И тут произошло то, чего глава семейства – большак, как говорили на Руси, – совсем не ждал: решение его встретило