Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– О-о-о! Сладко слушать, да горько кушать, – сказал не без ехидства Елисей.

– Что ж, ты не веришь? А я так думаю: все будет.

– Будет – не будет, это мы еще посмотрим. А что в колхозе жизни быть не может казаку, это ты и без меня знаешь. Не веришь, так послушай, что на руднике говорят: на станции в Челябинске сколько видели крестьян – вагоны, целые поезда с семьями. Спрашивали их – говорят, кого с Кавказа везут, кого с Владимирской, Рязанской областей. И кого везут-то? Разве же кулаков? Руки все намозоленные, натруженные, черные от въевшейся грязи, как у нас, – сказав это, он развернул темные от труда ладони с грубой кожей и потряс ими перед лицом так, чтобы было видно сыну. Степан опустил глаза. Он прекрасно помнил эти рассказы, от которых кровь стыла в жилах. – Одежда на них бедная, в заплатах. Так вот сказывают. Это все твоя большевистская власть.

– Сроду не моя! – огрызнулся Степан.

– Пошто тогда заступаешься?

– Я не заступаюсь… Я только говорю, не все так просто, не все так, как видится. Что-то они и делают, что-то и разрушают.

– Деревню разрушают! – закричал Елисей, не выдержав. Вмиг к лицу его хлынула алая краска так стремительно, и он весь затрясся от мелкой дрожи, но не привстал с бревна. Самокрутная сигаретка особенно резко тряслась, стиснутая между пальцами. Он пришел в такое бешенство, потому что не ожидал от сына столь дерзких и, как ему казалось, безрассудных, глупых речей. Неужели Степан не понимал столь очевидных вещей? – Деревню! Вся Русь – деревня! Разве этого мало тебе?

Степан опять потупил взор, не ожидав такой резкой вспышки ярости в отце.

– Ежели деревню разрушают, то пошто Алексей другое сказывает? – упрямо пробормотал он.

– Что?! Что он сказывает?!

– Я же говорю, не померли с голоду они, знать, не того добивались. А если трактора привезут, так и все по-другому будет. Кто живет неграмотным, как мы, видеть ничего не хочет, тому и не ясно ничего. Я начал работать в шахте, так и вижу, какой толк от этой техники. Это же совсем другая жизнь будет. Мы же кузнецы, нам ли не за технику быть?

Елисей, казалось, немного успокоился и, занятый тем, что поднес к губам самокрутку и вдохнул в себя ее дым, слушал его внимательно. Седая короткая борода скрывала пол-лица, особенно выражение губ, оттого не давала понять, о чем он думает. Вдруг он усмехнулся и бросил на сына такой пронзительный взгляд, как будто он наконец постиг умысел Степана, скрываемый им за множеством чудных и излишних слов:

– Ты, знать, в деревню собрался?

– А ты бы не хотел?

– Ха! Чтоб нас арестовали? Раскулачили? Расстреляли? Нет, сын, спасибо, не хочу.

Довод этот был убийственным: на него возразить Степану было нечего. Он, довод этот, являлся всегда внезапно, как удар топора по затылку, в сокровенных мечтах его и помыслах и разрушал самую вероятность счастья и возвращения домой. Страх за себя, сына, жену, семью был сильнее всего, и он, подобно кислоте, разъедал насквозь только зарождавшиеся в нем рассуждения о том, чтобы уехать в Степановку. А все-таки он, разозлившись, сам не зная почему, ответил отцу довольно грубо:

– Ты просто вбил себе в голову, что в колхоз не вступишь, вот и все! А нет никакой опасности, никого не раскулачивали у нас в деревне, и нас бы не тронули.

Он тут же встал и хотел было уйти, предчувствуя новую вспышку гнева в отце. Елисей и правда вскочил с бревна и, маленький, трясущийся, весь седой, стал кричать, сжимая кулак с дрожавшей в нем самокруткой:

– Что?! Да как ты смеешь?! Сопляк!

Он стал ругаться, как умел, потому что не употреблял бранных слов, но Степан ушел в землянку и не стал слушать отца. Старик все трясся и кипятился. Но он утих довольно быстро, потому что Елисей был от природы добродушным казаком, не обижавшим ни жену, ни детей, и только в редкие минуты праведного гнева он способен был на крик. А потом, когда ссора эта забылась, он поверил, что ссора иссякла, и суть ссоры тоже, и он доказал сыну, что они не двинутся более с места, разве только дальше, в другие рудники и на другие стройки.

Как многого он еще не знал, сколь много новых веяний не чувствовал старческим нюхом, отуманенным дымом самокруток и предрассудков.

Глава семнадцатая

1934 год

Март был коварным и обманчивым месяцем на Урале. Даже после того как уходили снега, просачивались чистые и веселые ручьи, сквозь утяжеленные остатки снега, на полях пробивались сухие веники нескошенных прошлогодних трав, вдруг погода менялась и возвращались седые метели, выпадал снег, заваливая землянку по самую крышу. За ночь Степану и Елисею приходилось по несколько раз выходить и расчищать подступы к ней, чтобы утром можно было отворить дверь.

Меж тем дела на рудниках снова пошли из рук вон плохо; выработка падала, случились странные обрушения, поползли прескверные слухи, но правды, как и всегда, никто не мог добиться. Федотовы заговорили о переезде в Кочкарь на золотодобычу – ведь если рудники закроются, то придется все равно уезжать.

В эту непогоду, когда иссякали последние силы и питание из столовой и распределителя было совсем скудным, Руслан снова заболел, на этот раз серьезно. Он беспрестанно кашлял, а по ночам задыхался в удушающих хрипах, будил Марию, которая и так едва спала, охваченная противоестественным бессилием и неотступным страхом. В мрачных сырых углах землянки ей теперь мерещилась нечистая сила, которая однажды уже пришла за ее старшей сестрой, а затем и за ней, но, ничего не добившись с ней, должна была отступить. Ох, если бы сейчас рядом была мачеха! Уж она бы отмолила ее сына!

Теперь завывала метель, ветер свистел в печной трубе, дверь тряслась от яростных порывов вьюги. Холод просачивался сквозь проемы в окне и дверные щели, но они все были одеты тепло, в вязаных шерстяных носках, валенках, кофтах, и Руслан был в шерстяной одежде: они переносили холод, как могли. Но вот удушающий приступ вновь охватил маленькое тельце Руслана, и он, спящий, кашлял, не пробуждаясь, а Мария вскочила с лавки, подошла к нему и нежно гладила его по спине, а сама, несмотря на мертвенную бледность, ласкала его с какой-то неестественной обреченностью. Казалось, она уже не ждала и не чаяла его выздоровления, и печальный исход виделся ей делом даже не дней, а часов. Когда врач намекнул сегодня на то,