Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Степаном произошел смешной случай, который запомнился ему на долгие годы. Как новичок, он многие вещи делал не так и первое время производил сниженную выработку, хотя втайне надеялся, что знания кузнечного дела помогут ему, но все оказалось если не сложнее, то совсем иначе. Как-то раз Литтлпейдж заметил его в работе и понял, что Степан не совсем правильно использовал бурильный молоток, тогда он подошел к молодому горняку и обхватил его сзади, чтобы показать, как нужно правильно держать бурильный молоток, чтобы он работал на полную мощь. Степан возмутился таким обращением и весь напрягся, хотел вырваться, но великан Джон держал его крепко, а когда отпустил его, Степан хотел было убежать, но, увидев, что чудаковатый американец просто улыбался и протягивал ему молоток и предлагал продолжить работу, успокоился и взял из его рук молоток. Шахтеры, ставшие очевидцами этого случая, поведали о нем другим горнякам, и вскоре история эта стала притчей во языцех, со временем о ней рассказывали по всей стране, а затем она даже попала в учебники по горному делу: ее включили в материалы с целью показать студентам, насколько инженер должен быть вовлечен в работу шахты.

После отъезда знаменитого американца выработка на шахте выросла почти вдвое, а стало быть, выросли и оклады горняков. Настроение у шахтеров изменилось и стало приподнятым, а былые отчаяние и дух упадничества, казалось, ушли в прошлое.

Нелегкой выдалась зима для Федотовых: Елисей несколько раз простужался на морозе и подолгу болел, кашлял, хрипел, отлеживался дома. Вместе с ним всякий раз болел и новорожденный Руслан, изводя Марию; с появлением на свет сына она стала чрезмерно тревожной, и ей все чудилось, что коварный рок не оставит их в Катале. Он настигнет их, чтобы беспрестанно мучить, так ей думалось, и она все вспоминала мачеху в последний день перед их отъездом: как Ульяна провожала их с плохо скрываемым отчаянием и какой-то темной, неизъяснимой бездной в глазах.

Упрямый Елисей наотрез отказывался, когда Степан предлагал отвезти его в медицинский пункт, слишком сильны в нем были суеверия предков, потому болел он подолгу, изматывающе. К счастью, пока Мария кормила сына грудью, казалось, природа хранила его, и всякий раз после наступления болезни, он поправлялся.

Меж тем наступила весна с ее слякотью и паводком, промозглым ветром и серыми дождями. А затем пришло лето с его неуемной жарой, и Руслан теперь стал болеть поносом и рвотой. Лечила его Мария травами, как ее учила когда-то Ульяна, но, когда они не помогали, вмешивалась вездесущая Марфа и требовала другого лечения, более народного, более древнего, но весьма дикого, вплоть до того, что предлагала давать грудному ребенку водку. Так они и жили, изредка бранились, ссорились, затем мирились.

Сейчас опять Руслан болел, хотя Мария и старалась не держать его в духоте, а больше ходила с ним: то работала в огороде, усаживая его в небольшую деревянную бочку, в которой он вставал, цепляясь за края, и ревел, глядя на мать. Первенцу в деревнях было всегда несладко, если не было старой бабушки, он должен был расти сам по себе и, будучи еще совсем маленьким, заботиться о младших братьях и сестрах.

Под вечер ребенка было не угомонить: он задыхался в рыданиях, тогда Мария, обмыв его холодной водой и тем самым успокоив от истерики, укачала его и уложила спать в люльку. Утомленный после нескончаемого палящего солнца и рвоты, он спал беспробудным сном до самой ночи, ему не помешал ни шум голосов, ни хлопанье дверьми, когда все вернулись с работы.

В этот день, засыпая, Степан обнял Марию и сказал:

– Тошно мне здесь. Не могу. Снится наш просторный светлый дом, каждую ночь снится. Там, на хуторе, глядишь, и Руслан болел бы меньше.

Мария встрепенулась и обернулась к нему, широко распахнув глаза:

– Может, воротиться?

– Да как же воротиться? Скажешь тоже. Арестуют, поди. Или раскулачат, сошлют в тайгу. Нет, воротиться нельзя никак. Видела бы ты, как на меня смотрели эти уполномоченные, когда узнали, что мы скотину забили да на рынке продали. Эх! Наделали делов… Да и как отцу сказать – чать, порвет в клочья, если заикнуться… Ведь возвращение одно значит… Колхоз.

– Что же это получается… В Степановке и в Лытково… чем люди живы? Ежели их всех в колхозы загнали?

– Чем живы… И без того голодно жили, сама знаешь. Теперь, чать, померли все.

– Все?! – выдохнула Мария, и тут только Степан понял, какую жестокую вещь сказал ей, ведь там оставалась ее семья.

– Не все, конечно, Машенька, но плохо там, не может быть, чтобы хорошо, когда государство обирает крестьян, цены на хлеб настолько низкие устанавливает, да попробуй не сдай… а теперь еще эти колхозы, и всю скотину отдай, а сами – одним воздухом питайся.

Мария отвернулась от него, сама не понимая, успокоили его слова или еще больше взвинтили.

– Значит, здесь надо выживать, обживаться, – сказала она.

И от этих ее слов опустошающая обреченность разлилась между ними. И хотя это было то, к чему он сам только что склонял ее, в нем вдруг вспыхнуло возмущение, протест.

– Не хочу я здесь жить, понимаешь!

– Работа тебе не нравится? Ведь хорошо стал получать…

– Хорошо… Не по мне эта работа… Как крот в норе целыми днями… То ли дело в поле вольном, да на свежем ветру, да под ласковым солнышком… Что мы здесь забыли? Чем мы провинились перед советской властью, что нас так перемалывают? – Он замолчал, и Мария не отвечала, ей болен был этот надрыв в его голосе, эта безысходность. А затем он продолжил: – Есть у нас работник один, молодой казах, так он жалуется, что их, кочевников, живших скотоводством из веку в век, – даже их! – в колхозы загнали да на шахты отправили. Они и землю-то никогда не пахали. Каково?

Послышался тяжелый вздох. Что могла ответить она ему? Она во всем была согласна с ним, кроме одного: ей чуждо было отчаяние, с каким он говорил, потому как она готова была жить хоть в землянке, хоть в бараке, но только чтобы жить, чтобы выхаживать сына. Главное, ей отчего-то верилось, что все наладится, даже если они останутся в Катале.

– Лихие времена, – прошептал Степан, но Мария уже не слышала его.

Однако уже на следующий день случилось то, что еще более отягчило сомнения Степана, стремительно приблизив его к перепутью. В Катале, куда они ездили в распределитель, около станции он и Елисей встретили старого знакомого – Федотова Лешку, молодого холостого казака из Степановки.

В