Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

факт, что он формирует центр. Более того, он бы хотел прощупать возможность восстановления объединенной организации с зиновьевцами. Нам также известно, что правые в лице Томского, Бухарина и Рыкова не сложили оружия, только временно притихли. Это значит лишь одно: с ними надо установить связь. Именно поэтому я должен передать вам вопрос Троцкого прямо: «Намерены ли вы, Пятаков, включиться в эту борьбу?»

Пятаков буравил маленькими едкими глазками своего собеседника, которого знал давно. Невидимая борьба происходила в нем, но он уже знал, какой голос в нем победит: сладость подпольной жизни уже разливалась по телу, само предвкушение этого тайного сопротивления невыносимо успешному хозяйственнику Сталину будоражило нервы. Да, он сможет возвыситься внутри партии, и Троцкий поможет ему в этом.

– Я согласен, – сказал Пятаков почти без промедления.

Радость Седова была неизмерима, он весь преобразился, взбудоражился, говорил взволнованно.

– Отец не зря не сомневался в вас! Он был уверен, что, несмотря на вашу размолвку, которая имела место в начале 1928 года, он все же найдет в вас надежного соратника.

– Что же, это приятно слышать. Однако мне бы хотелось понять, какие конкретно методы борьбы имеет в виду Лев Давыдович?

– Троцкий твердо стоит на позиции насильственного свержения сталинского руководства методами, – тут Седов остановился, словно проверяя, как Пятаков воспримет его слова, – террора и вредительства. Необходимо противодействовать всем мероприятиям советского правительства и партии, в особенности в области хозяйства. Троцкий также считает, что борьба в рамках одного государства – бессмыслица, что отмахиваться от международного вопроса нам никак нельзя. Нам нужно будет рассчитывать на помощь Германии и Японии… Будет война, и когда война случится, мы должны быть готовы: индустриализация должна быть сорвана, а военно-промышленные заводы… ликвидированы.

Тогда, в годы первой пятилетки, подобные рассуждения еще не казались Пятакову наивными, какими они покажутся уже через четыре года, когда будет подходить к концу вторая пятилетка и масштаб его промаха, неправильно сделанной ставки, станет очевиден не только ему, но и остальным членам троцкистского центра. Как позже он признается на суде, когда он осознал, во что позволил втянуть в себя Троцкому, оступать было поздно, потому как отступать можно было только прямиком в НКВД, а на это он так и не решился. Но в 1931-м все эти разрушительные, жестокие по отношению к родине и одновременно совершенно несбыточные планы казались вполне осуществимыми.

Вскоре Смирнов устроил Пятакову и Седову вторую встречу, весьма короткую, во время которой Седов дал Пятакову подробные инструкции о том, в каких фирмах размещать государственные заказы, чтобы те передавали деньги в валюте Троцкому. Такими весьма приземленными причинами объяснялось странное упорство Пятакова на размещении заказов, невыгодных для Советского Союза. Это были только первые встречи, первые переговоры, первые записки и письма от Троцкого Пятакову и другим членам «центра», спрятанные в переплетах книг, а сколько их было впереди!

1932 год

Поселок Катала располагался неподалеку от медных и свинцовых рудников, на которых работали почти все жители. Здесь было много приезжих: русских и татарских крестьян, не так давно бежавших от коллективизации. Жили они, как и везде в таких местах на Урале, в тяжелых условиях: кто-то – в грязных тесных бараках, кто-то – в землянках, лишь некоторым удалось поставить дома. Зарплаты были невысокими, потому что доход и объем рудников не рос. Это было странно для 1932 года, это было странно для Урала, где все рудники получили дорогостоящее импортное оборудование и куда были направлены американские специалисты. Так, в Катале работали пять прекрасных американских инженеров, но удивительным образом дела шли из рук вон плохо, что вызывало немало вопросов у более опытных горняков, трудившихся здесь, а главное, у Серебровского. Низкоквалифицированные рабочие, напротив, даже не понимали, что что-то зловещее происходило в Катале.

К ним относились и Федотовы. В 1930 году они не доехали до Кочкарской золотодобычи, когда покинули Степановку, а вместо этого обосновались в Катале. Непривычные к жизни в бараке, Елисей и Степан вскоре вырыли землянку, и семья ютилась в ней. Имея двух лошадей, они возили руду в повозках – с рудников на завод. Работали всей семьей, и женщины тоже – помогали мужчинам грузить руду.

Заработок первое время казался высоким, но цены быстро росли, рынки исчезли, лавки закрылись, остались только распределительные лавки, в которых шахтеры могли что-то покупать. Но товара в них было недостаточно, и порой самого необходимого из продуктов и не было. Спасали столовые, в которых питались все работники рудников. Непривычно было такое скудное питание для Федотовых – любителей пирогов, пельменей, шанег, булок, жареной картошки с грибами.

Марфа, Фрося и Пелагея, бывшие когда-то пышными красавицами, – все похудели до совершенной неузнаваемости. Если бы кто-то из родной Степановки увидел их теперь, то никогда бы не окликнул: они казались другими людьми. От былых полных, пышущих здоровьем фигур в них остались только широкие плечи и скуластые лица, обтянутые теперь туго кожей, да большие глаза горели под черными бровями у Марфы и Пелагеи. Русоволосая Фрося, теперь все больше походившая на отца, подурнела более всех и стала какой-то бесцветной. И Марфа, давно смирившаяся со своей худобой, и Елисей не могли без слез смотреть на дочерей; казалось, злая судьба умышленно оставляла отметины суровых лет на самых дорогих сердцу людях – детях.

Даже Машенька, щуплая, невзрачная, как подросток, и та изменилась меньше; даже наоборот, будто похорошела. В 1930-м их со Степаном обвенчал заезжий священник, а затем они расписались в районном ЗАГСе – тихо, скромно, без гуляний, только Елисей достал где-то водку; пили все, даже Машеньку вынудили пригубить стопку, хотя она совсем не любила это дело.

Теперь она была на сносях, большой живот тянул хрупкую спину. Месяца три назад она хотела продолжить ездить со Степаном на рудники, но он поссорился и с ней, и с родителями, а все же заставил ее остаться в сырой землянке, где она не находила себе места от безделья: и уборка, и готовка отнимали мало времени, а Маша была непривыкшей к отдыху. О еде она думать и не смела: ела редко, по чуть-чуть, когда голова кружилась от голода; не таким она была человеком, чтобы жаловаться на нехватку еды, которой и с самого детства видела не так много, как говаривали старики, щи да каша – пища наша. По праздникам ели мясо, а в обычные дни добавляли конопляное масло в кашу – вот и весь жир, вот и весь вкус. Отъедались летом на огородах и в полях, когда созревала клубника и поднимались из земли грибы, да вволю ели рыбу, когда Кабанка полнилась карасями и карпами.