Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

Лытково было деревней крупнее, чем Степановка. Сейчас, в весеннюю пору, когда с полей только сходил снег, в районе строились помещения для тракторов: вот-вот должны были поступить первые машины, произведенные на сталинградском заводе. Ушел ветеринар, не было кузнеца, и Лаптев ходатайствовал о распределении к ним новых специалистов.

Это был улыбчивый широкоплечий человек с угольными бровями над чуть раскосыми, близко посаженными глазами и серебристыми, коротко стриженными волосами. Его любили в колхозе и женщины, и мужчины – за его терпеливый нрав, за добросовестность, честность, справедливость. Кто-то за глаза ругал его за излишнюю сердобольность по отношению к бездельникам, кто-то, наоборот, считал, что он именно должен был все прощать колхозникам, потому как они были притеснены советской властью. А все-таки это был свой человек, которому крестьяне и казаки доверяли. В телогрейках, в измазанных в грязи калошах, Федотовы поднялись на высокое крыльцо небольшой избы, построенной не так давно – лет шесть назад. Древесина сруба была еще свежей, наличники свежепокрашенными, без признаков гниения и ссыхания. Белые резные ставни стояли на каждом окне. Небольшая собака с длинной черно-бурой шерстью негромко, но зло лаяла.

Если бы не Степан и Марья, то, быть может, Лаптев не узнал бы Федотовых: Фрося и Пелагея изменились так, что против воли он старался не глядеть на них, так были болезненны перемены в самых завидных когда-то невестах Степановки. Сестры стали плоскими со всех сторон, щеки ввалились, под глазами темнели круги, и если в чертах лица Пелагеи еще оставались следы былой красоты – в сиянии больших глаз под смоляными бровями, – то Фрося утратила женскую прелесть и стала похожа на остальных худосочных девушек деревни.

Лаптев собирался уезжать в коровник, а затем на склад – выдавать работникам инвентарь и корм для лошадей, быков и коров, – но гости остановили его.

– Проходите, – велел он, и они зашли в избу, где на кухне мыла посуду тощая, некрасивая, рано состарившаяся жена Сергея Николаевича. Хотя она была худа, кожа под подбородком сходилась складками, и казалось, что она уже старушка, хотя младшему ее ребенку было всего шесть лет. Она выглянула из-за шторки, оглядела вошедших резким недружелюбным взглядом, а затем продолжила мыть посуду, так и не поздоровавшись. Сергей Николаевич сел за стол, жестом приглашая и молодых гостей последовать его примеру. – Зачем пожаловали? Где вы теперь обитаете?

– Работали мы на рудниках… – сказал Степан, – да не сложилось. Теперь приехали обратно в Степановку, уж хотели бы насовсем остаться здесь.

Лаптев свел брови и долго смотрел то на Степана, то на сестер и Марию. По выражению лица его казалось, он сейчас скажет что-то ехидное, и так и получилось.

– Вернуться – это хорошо, конечно. Но только куда? Взять ваш дом – без ухода он стал не пригоден для жизни. Сам в октябре был в ваших краях, своими глазами видел. Разрушен, не восстановить.

– Это мы знаем. Были там.

– Знаете? Ну вот и отлично. А что надел ваш уже не принадлежит вам по закону, стало быть, тоже знаете? Его изъяли и присоединили к колхозным землям, теперь все принадлежат Лытково и Степановке. Все теперь поровну, богатых больше нет, кулаков тоже. Некому сдавать в наем лошадей по весне. Некого в батраки нанимать. Это вы, стало быть, тоже знаете?

Степан опустил глаза на грубый деревянный стол, понимая, что спрашивали только с него как с будущего главы семейства, не с женщин.

– Знаем. Ваши условия вроде как известны.

– Хорошо. Значит, это что получается… Когда вас в колхоз полюбовно звали, предлагали забыть и кулацкое прошлое, и сдачу лошадей в наем бедноте… вы скотину всю забили, на рынке продали, а теперь вот проситесь обратно, когда от вас и толку-то никакого нет? Что у вас есть? Хоть корова, хоть лошади остались?

– Одна только лошадь, – тихо сказал Степан.

– Ясно. Почему другие вложили всю свою скотину, коров, лошадей, а вы явились без всего? И зачем вы мне такие нужны? Мало того, что беглецы, так еще и неблагонадежные. Я вас, к примеру, приму, а вы уже на будущий год передумаете. Да еще и всей деревней вам помогать новую избу ставить. Мне с вами мороки больше, чем пользы.

В голосе Лаптева звучала праведная обида, и даже ехидство его не казалось злым, напротив, Степан и Мария ловили себя на мысли, что он говорил с ними строго, но по-отечески строго, он отчитывал их, но как будто с зароком – чтобы научить их уму-разуму, чтобы в головах их осталась не только их, единоличников, правда, но чтобы в них же засела и устоялась его собственная правда, человека, отвечавшего теперь за благосостояние двух сел и всех их жителей. Но если это так, разве он прогонит их? Разве арестует?

– Лес для избы закупим сами, – сказал Степан тихо.

В комнате рассеялась тишина, прерываемая звяканьем посуды в тазу, доносившимся из кухни, где мыла тарелки Лаптева. Фрося и Пелагея боялись шелохнуться, и лица их застыли, приняв выражение озадаченное и глуповатое. Так же неуютно себя чувствовала и Мария. Степан то смотрел на председателя, то опускал глаза, покрываясь пунцовыми пятнами; в нем нарастало против его воли какое-то странное чувство, в котором смешивались стыд за то, что он оказался так самонадеян, что привез сюда семью да еще и посмел прийти к начальнику колхоза с прошением, и вместе с тем безнадежность и злость на себя. Ему уже стало казаться, что Лаптев не только не примет их обратно, но и натравит на их след НКВД. Неужто их все-таки отправят в тайгу? Как он посмотрит тогда в глаза матери и отцу? Так подвести все семейство! В ушах стучало ругательство отца: «Сопляк!», сказанное ему в приступе гнева.

– Так вы не примете нас в колхоз? – спросил наконец Степан.

– А вам нужен этот колхоз?

Степан кивнул и вылез из-за стола, поднялись и женщины. Они безмолвно следовали за ним в сени. Степан чувствовал, что сердце его бешено клокотало где-то в горле, ужас, давно забытый, охватил его, как несколько лет назад, когда уполномоченные приехали на хутор с проверкой. Казалось, все было кончено, все бессмысленно, их приезд сюда – особенно. Какой промах! Что он себе вообразил, наивный глупец! Ощущение безысходности заслонило свет, в глазах потемнело. Потерянный и сломленный, Степан не помнил, как вышел из избы. В мыслях оставалась пустота и злость на себя за необдуманное решение.

Дома все погрузились в мрачное молчание: Елисей, Вениамин, Ульяна,