Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

боясь смотреть на отца. На руках у нее была четырехмесячная Маша, за нее же прятались пятилетний Филиппок и трехлетний Архип. А затем Татьяна забрала дочь из рук Нюры, и тогда отец обнял раскрасневшегося от смущения сына. Тут же все стали призывать Филиппка обнять Павла, он присел на корточки и стал звать сына к себе, но тот застеснялся, щеки его вспыхнули, и не мог смотреть на родного отца. Павел был для него чужим человеком! А затем Филиппок и вовсе подбежал к Татьяне и закутался в ее юбках.

– Что с Тамарой, Агафьей, Гаврилой? Живы-здоровы они? Рассказывай, – сказал Михаил, когда они вошли во двор.

Был поздний вечер, давно пришли с пастбища сытые коровы, после дойки они отдыхали в стайках, кур и гусей загнали в сарайки, в деревне разливалась сонная тишина, кое-где лениво лаяли собаки, изредка доносилось блеяние или мычание овец. Теплый багрянец золотил верх стен избы и стаек, сараев, крыши, когда все остальное: забор, двор и огород – уже утопало в тени. И этот контраст, это сочетание темноты и яростного горячего солнца так по-особенному грело душу. Павел чувствовал, что вернулся домой.

– Живы-здоровы, все в порядке.

– Все здоровы?

– Все.

– Куда же вас определили и как вы там выжили? – Михаил, как и все остальные родственники, давно смирился с тем, что старший брат и его семья оказались мучениками их села, и уже не ждал получить от них даже весточку, и уж тем более увидеть кого-то из них целым и невредимым. Но, к изумлению его и Татьяны, Павел рассказал о том, что их выслали не в тайгу и не в Сибирь, поведал о своем городе и о том, как неплохо они теперь устроились, как связали свою жизнь с заводом. Все было удивительно для Ермолиных, а всего удивительнее – весть о том, что Агафья стала учителем, а Гаврила – начальником цеха.

– Учитель! Начальник! – качал головой Михаил будто бы неодобрительно, однако в глубине его голоса было что-то, выдававшее, что он не только не осуждал племянников, но и, напротив, гордился ими и только из скромности пытался спрятать эту гордость.

– Паша, ты голодный с дороги, усталый, пойдем в дом, накормим тебя, – хлопотала Татьяна.

– Нет, Танюша, я уж отвык много есть, а в дороге были лепешки с собой. Сейчас не хочу.

– Ну хоть парное молоко испей.

– Это можно.

Татьяна кивнула Нюре, и та легко вспрыгнула на крыльцо и принесла отцу из сеней кружку с еще теплым свежим молоком. Он выпил залпом, и белые струи чуть разлились по щетинистому безбородому лицу.

– Пойдем в дом, посидишь, отдохнешь.

– Прогуляюсь лучше, уж насиделся за весь день. Как вы сами живете? – спросил Павел, отдав кружку дочери.

– Да вот, живем как-нибудь.

Михаил, взяв за руки младших детей, повел брата и Нюру сквозь зады, показывая стайки с немногочисленной скотиной, где были гуси, куры, овцы, корова, а затем вывел всех на картофельное поле.

– Папа, давай покажем дяде Паше пещеры! – закричал радостно Филиппок.

Братья обменялись пронзительными взглядами, какими близкие люди обмениваются всегда бессознательно, будто мысли их, как электрический заряд, вспыхивают и успевают пересечься в пространстве самостоятельно еще до того, как сами люди поймут, что произошло в умах их. Удивительно, но по взору брата Павел вмиг понял, что Филиппок был воспитан с убеждением, что его родители – Татьяна и Михаил, и никто не потрудился разуверить его в этом по мере взросления. Списали, стало быть, со счетов, не надеялись увидеть их с Тамарой в живых?

Они вышли к мелководной речке, бегущей по остроугольным камням по самому краю картофельного поля. На другой ее стороне высились сосны дремучего бора и скалистые валуны, образующие то гроты, то арки-пещеры, будто в незапамятные времена вызволенные из недр земли силой стихии, тряской, движением и столкновением пластов.

Как странно было видеть друг друга спустя четыре года, смотреть на любимые лица и не уметь не заметить той резкой перемены, что произошла в них: как они постарели, а ведь все эти годы представлялись друг другу намного моложе! И через эту резкость приходило понимание, что и сами они выглядели намного старше, чем думали о себе. До чего дивно было Павлу видеть повзрослевших детей, до чего невыносимо было узнавать в чертах пятилетнего мальчика своего грудного ребенка, оставленного им еще до ареста. Сколько месяцев, сколько лет их жизни он пропустил! А Тамара! Больнее всего было думать о ней.

– Осерчал ты на нас, Паш? – спросил вдруг Михаил, когда они чуть отстали от детей, которые уже взобрались выше на скалистые валуны, уходили дальше в бор.

– Осерчал? – Павел медленно вернулся из своих мыслей. – Да за что же?

– Что так воспитали… Нюра и Татьяна объясняли Филиппку, ты не подумай. Он просто не мог этого понять… Знаешь, когда мать говорит вдруг, что она не мать, для такого малого дитя это как будто… взрослые сказку сказывают. В одно ухо влетело, в другое вылетело.

– Да брось ты, Миш. Ты не думай, будто я уж вознадеялся, что он меня вспомнит. Нет. Да и за что мне серчать? Вы моих детей не бросили, вы заботились о них, кормили, воспитывали, выхаживали. Оставь это, Миш. Мне только спасибо вам сказать да низкий поклон. Но… ты это как-то… до Татьяны донеси, что ли. Уж у вас и свои дети появились, я очень рад за вас… Но я… я за своими приехал. Как она переживет? Не так больно будет, как если б своих не было ребят, ведь так?

– Это ваши дети, вы вправе забрать их. Тем более ты говоришь, дела пошли у вас в гору. Глядишь, образование хорошее будет. Здесь что мы им дадим?

– Да-да, вот именно, – поторопился согласиться Павел, хоть он и не мыслил в этом направлении, для него было главным – забрать сына и дочь и отвезти к исстрадавшейся Тамаре. – Как же вы тут живете? Нешто вас в колхоз не понужают вступить? – вдруг бодро спросил Павел, меняя тему.

Михаил потупил взор.

– Стало быть, вступили?

– Куда деваться. Как-то вовремя не сообразили мы, не пошли на завод в работники наниматься. Не хотелось шибко далеко уезжать, в Челябинск или Еманжелинские копи… Да и землю-то как бросить? Приросли мы к ней, как сорняки, так глубоко корнями ушли, что уж не выкорчевать, не отнять. Земля – мать, этим все сказано. Пока земля есть, она прокормит. Это всего вернее. А братья младшие все теперь кто где – кто на заводе, кто в шахтах. Будешь Еманжелинск