Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Скажи мне, Гаврила, чем люди держатся? Никогда раньше не знала такой бедности, не видела рабочих и их детей, не понимала, как они живут. И этот переезд в Миасс, этот наш барак, а теперь подвал – все это будто спустило меня с небес на землю и показало то, о чем говорил когда-то… ты его не любишь… это говорил… Семен. Я не хотела его слушать тогда. Не внимала его словам. Так слушай же теперь, Агафья. – Голос ее был пронизан необыкновенной горечью. – Слушай и смотри, впивайся глазами в настоящую жизнь. О бедная, нищая Русь! Довольно! Не хочу нищеты для людей, ничего этого не хочу больше видеть. Все это правильно, все правильно, страдание есть искупление, и надо страдать, надо приобщиться к всеобщим мукам. Через отречение от достатка мы пройдем через самоочищение… так и должно быть.

Гаврила нежно обнял ее, успокаивая:

– Агафья, если мы будем думать, что наше страдание – это и есть то самое великое народное страдание, то… можно сказать одно… мы ничего не знаем ни о муках, ни о настоящей жизни, а только хотим думать, что знаем. А ведь мы даже не были помещиками.

– Да… Мы даже не были помещиками, а жизни народной не знали. Разумному существу невозможно вместить в себя тот разрыв между людьми, что существовал в царское время.

И действительно, насколько сложнее они бы пережили высылку, отними Сашка Иванов их накопления, не спрячь Гаврила гомонок у себя в рубахе за пазухой. Да, им было тяжело, но у них была надежда на то, что трудности были временными. Лишь бы не преследовали их! Но о Ермолиных, казалось, все на свете забыли.

– Веришь ли, если б нужно было отдать свою жизнь за то, чтоб у каждой семьи на Руси был теплый дом, теплый угол, чтоб исчезли голод и грусть, чтоб перестали умирать обессиленные дети, я бы тотчас отдала свою жизнь за это, не раздумывая. Потому что это важнее всего, важнее отдельной человеческой судьбы.

– Агафья!

– Как сложна, оказывается, жизнь… как запутаны нити, что ведут тебя к смыслу ее… Мне раньше казалось: как сложно понять, почему советская власть заставляла нас вступить в колхоз и почему это было хорошо, а не плохо. Ведь это было и плохо одновременно. Я это, кажется, умом осознавала, а сердцем, представляешь, – нет, противилась колхозам, как и ты, как и родители. И мне казалось, что это – все так непросто и неразрешимо, как нераспутанный гордиев узел. А вот вижу эту чудовищную голь людскую и понимаю, что на самом деле сложно… сложно простить собственный когда-то достаток и чужое богатство помещиков, когда одновременно в соседних селах и городах существовала такая нищета и… безжалостная голодная смерть. Мы как будто виноваты перед всеми мертвецами… только без всяких «как будто», просто – виноваты, и все тут.

Гаврила вдруг отошел от нее и быстро пошел за дом, не говоря ни слова, и она скоро увидела через окно: он отправился к вдове и отдал ей все деньги, что были у него с собой.

Они шли дальше по улице, и Агафья вдруг тихо заплакала.

– Да что с тобой, почему теперь ты плачешь?

– Она ведь приняла их, эти деньги! Как это унизительно… такое горе, а приходится брать подачки от чужих людей… просто потому, что маленькие дети, стало быть, все стерпи, любое унижение…

С того самого вечера и Агафья, и Гаврила стали убежденными коммунистами. Им пришлось смириться со своим ухудшившимся положением и гонениями на казаков – со всем, что они еще так недавно считали измывательствами, – потому что будущее разворачивалось и росло у них на глазах.

Великая стройка, нескончаемый поток рабочих из обедневших крестьян, все прибывавших на нее, новые бараки, отсутствие места даже в подвалах, подселение людей прямо в комнаты к ним и другим семьям. Волна безработицы схлынула в один год – теперь рабочих рук не хватало, брали на работу любого, с любым образованием и прошлым. А затем продовольственные карточки, отмена карточек, прекрасная работа профсоюзов: танцы, демонстрации, спектакли, кружки самодеятельности, организация школ ФЗУ – фабрично-заводских училищ, организация курсов.

Именно поэтому, когда стали зазывать молодежь вступить в комсомол, они оба вступили, хоть и против воли родителей, которые считали, что верующий человек не имеет права примыкать к подобным организациям. А затем Агафья, закончив курсы, стала учителем в городской школе. Гаврила же, будучи и комсомольцем, и ударником, закончил курсы мастеров социалистического труда и стал быстро расти по службе. Если начинал он работать в насекальном цехе смазчиком, то потом его поставили на ручную насечку рубить сапожные рашпили, затем он перешел на станки, где насекались полукруглые рашпили, а уже в тридцать четвертом стал начальником цеха.

Спустя полтора года ссылки, когда Агафья потеряла всякую надежду, что Семен Новиков помнит и ищет ее, Гаврила наконец заговорил.

Как-то в выходной день они вновь поехали на Тургояк вместе с другой молодежью с завода. Сегодня не было ветра, и озерная гладь вся обратилась в огромное зеркало, в котором блестели размытые облака и лазурь неба, на середине этой глади растекалось ослепительное солнце, словно плавленое золото, от которого было больно глазам. Девушки напекли блинов, кто-то взял с собой ржаной хлеб, кто-то достал ломоть сала и нарезал его тонкими ломтями, и после купания в холодной воде все принялись есть, кто в чем был – в купальных костюмах, греясь в лучах ласкового летнего солнца и только успевая отгонять назойливых оводов и слепней. Один из молодых людей, – Николай Осипов, бывший рабочим, ударником, комсомольцем и спортсменом, – уговорил Агафью заплыть очень далеко, и она рискнула, решилась; чем дольше плыла, тем теплее ей становилось, тем горячее казалась прозрачная вода, через которую, как через стекло, были видны на глубоком дне камни, водоросли.

Очень скоро все посторонние звуки растворились в совершенной озерной тишине, которая затмевала мысли, чувства, память, даря какое-то освобождение от прошлых тревог и обид. Окруженное кольцом холмистых гор, изрезанных ребристыми соснами, озеро казалось отрезанным от остального суетливого мира.

Вдруг Николай стал подплывать к ней близко-близко, глядя пристально ей в глаза. Агафья смутилась и хотела было отклониться, но он успел поцеловать ее в губы. Она вскрикнула и поплыла назад, ругаясь на него:

– Ты что? Коля, прекрати! Не вздумай!

– Какая ты, оказывается, непреступная! – попробовал пошутить он: Николаю стало неловко оттого, что были оборваны казавшиеся ему самому дерзкими ухаживания. На что же он рассчитывал?