Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

– Прекрати!

За все время, что она жила в Миассе, многие молодые люди пытались ухаживать за Агафьей, но все встречали решительный отпор, однако Николай, в которого были влюблены все девушки на заводе, действительно надеялся, что в его случае она сделает исключение. Тем не менее он ошибся: она резво уплывала от него, но Николай быстро догнал и обогнал ее.

– Не обижайся, Агафья, – сказал он.

– Я не обижаюсь, просто…

– Что?

– Не делай так больше!

– Хорошо. А как мне делать?

Агафья закатила глаза. Так весь путь обратно он донимал ее, то вызывая в ней гнев, то веселя ее. А затем она, поедая блины в сторонке, рядом с молчаливым Гаврилой, рассказывала ему о том, как Коля донимал ее, умолчав только о неуклюжем поцелуе. За все время ее рассказа нахмурившийся Гаврила не произнес ни слова, и она стала весело толкать его.

– Почему молчишь?

Он не ответил, только отвел взгляд от ее тонкой талии и высокой, выдающейся вперед груди, от ее фигуры, которая вся просвечивалась под мокрой одеждой, будоража мужские нервы. Волосы девушки слиплись после купания, отчего глаза казались еще больше, они словно расширились и заняли пол-лица: так хороша она была в эту минуту, так прелестна, что можно было бы писать восхитительную картину, которая затмила бы все портреты мира до нее и на много веков после, думал он невольно, искоса все же поглядывая на Агафью. Когда Гаврила доел хлеб с салом, он встал и, жмурясь от яркого солнца, взглянул на озеро, отворачиваясь от нее.

– Ты куда? Почему молчишь? – Агафья забеспокоилась: чувствовалось, что Гаврила сердится. – Ты как будто сам не свой!

Когда он пошел от нее, ни слова ни говоря, она бросилась за ним вслед и повисла на его сильной мускулистой руке.

– Гаврила, да что с тобой?

– Что-что, – проворчал он сердито и даже грубо и стряхнул ее с себя. – Тебе никогда не приходило в голову, что мы с тобой… не родственники?

Агафью словно обухом по голове ударили. Мысль его так медленно стала доходить до нее, что она сказала:

– О… чем это ты? Ведь ты мне брат.

– Ты знаешь сама, что нет.

– Но так что же… – промолвила она, теряясь от смущения, потому что прекрасно поняла, какой смысл был заключен в его простом, но столь ясном упреке. А она, глупая, все пыталась вызвать в нем ревность, хвастаясь своими ухажерами, изводя его, и ведь знала, что изводила! Лицо ее поалело до самых ушей. Но что ей оставалось делать? Как еще было расшевелить такого скромника?

Ток прошел по ее телу от вдруг обнажившихся собственных затаенных мыслей: разве она хотела расшевелить Гаврилу? Разве искала его любви? Чувства непостижимые, спутанные, противоречивые смешались в ней, тайные желания, как ключи, стали пробиваться наружу, отворяя родники души… когда она смотрела, как сильный, широкоплечий Гаврила спускался с холма вниз, к озерной глади, унося с собой – она теперь не сомневалась в том! – частичку ее покоя.

С тех самых пор Агафья все время чувствовала себя в опасности, боялась оставаться с Гаврилой наедине, спать в одной комнате, возвращаться вдвоем вечером после танцев или спектакля. Ей все время казалось, что он не вытерпит стены, что выросла между ними, и попробует поцеловать ее или сжать в объятиях: так тяжел и невесел был его взгляд, так угрюм и молчалив он был в последние дни. Даже родители почувствовали, что что-то произошло между ними, и Тамара осторожно спросила ее днем между сменами в школе:

– Что, Агафья, поссорились вы с Гаврилой?

– Нет, – ответила быстро дочь, сама не понимая, лукавит она или говорит правду.

Напряжение между ними, как электрический ток, становилось все более осязаемым, и Агафья боялась смотреть на Гаврилу, человека, которого когда-то считала братом, а теперь – безнадежно влюбленным в нее мужчиной. И уже она стала жаждать, чтобы он признался, чтобы сказал ей прямо, чего ждет от нее, но только бы не это невыносимое состояние странной враждебности, воцарившееся между ними.

Дело решил случай. Как-то Агафья купила отрез крепа на выход, и сама сшила юбку на швейной машинке, которой они успели обзавестись: ни к чему было тратиться на портних, когда они все умели шить сами. Но она обсчиталась, сэкономила, и юбка вышла коротковатой, особенно это чувствовалось при ходьбе, когда материал развевался и обнажал ноги. Она ходила в юбке по комнате перед зеркалом, уверенная, что никто: ни мать, ни отец, ни Гаврила – не заметит чуть более короткой длины. Но когда Гаврила, одетый в добротную одежду, которую он берег на выход, вышел из комнаты и увидел ее, то нахмурился и сказал сердясь:

– Это что-то новенькое! Слишком короткая юбка. Тебе надо переодеться.

– А мне нравится! По-моему, длина обычная, – ответила бодро Агафья, намеренно делая вид, что не заметила, как он сердится. Она стала ходить по комнате, показывая, что не боится его. Другой бы на его месте, быть может, и не заметил бы столь ничтожного различия в длине, но ведь это был Гаврила, человек, который и без того долгие месяцы был снедаем ревностью.

– Нет, я с тобой в таком виде никуда не пойду, – сказал он и надел на голову фуражку, готовясь к выходу.

– А что ты мне сделаешь, интересно знать? Дома запрешь? Так ты не отец и не муж мне, чтобы помыкать мною!

Гаврила обернулся, зло сверкнув глазами. Лицо его тронулось багрецом, он подошел к ней очень близко, и она увидела, как раздувались ноздри его вздернутого носа, слышала его тяжелое дыхание. В страхе она замерла перед ним.

– А ты бы хотела, чтоб я был твой муж? Так, что ли?

Глаза ее удивленно расширились, словно она совсем не к тому вела, но уже через мгновение на губах заиграла тень радостной улыбки, будто на самом деле она того и ждала, с тем и злила его и щекотала ему нервы все прошедшие недели, чтобы разрушить плотину отчуждения, что он воздвиг между ними. Тогда Гаврила подался вперед и вдруг схватил ее за плечи, придвинул грубо к себе и поцеловал – опять грубо, по-юношески неумело, но пылко, вложив в поцелуй всю силу своей долго копившейся и не имевшей возможности извергнуться страсти. Когда он ослабил хватку и отстранился, то с выжиданием посмотрел на нее. Агафья с изумлением глядела на него, замирая от вдруг обрушившегося на нее безмерного и ни с чем не сравнимого счастья. Голова кружилась, и казалось,