Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева

После октябрьской революции заводы Миасса были сначала национализированы, а затем в период НЭПа временно сданы в аренду артелям – из-за нехватки топлива и сырья. Это были лесопильные заводы Шеломова и Подкорытова, кирпичный завод Петрова, известковые и мраморные копи, Москайский железный рудник, мыловаренный завод Русина, дрожжевой завод, главный завод города – напилочный завод, чугунолитейный завод Шеломова. В городе были швейные мастерские, столярная мастерская, артель подеревщиков и кузнецов, слесарная, слесарно-механическая мастерская и мастерская по изготовлению лопат, шесть кожзаводов, овчинно-шубный завод, кроме того, работали сапожные, починочная, шорная, заготовочная мастерские, крупная типография. И если в начале двадцатых годов рабочим приходилось покидать этот район из-за простоев заводов и безработицы, то теперь, в начале тридцатых, особенно чувствовалась нехватка квалифицированных кадров.

Именно поэтому Ермолины попали не на лесоповал, а на завод, в заводские бараки, где рабочие места нашлись и для Павла, и для Гаврилы. Первый год семья пережила особенно трудные времена: жизнь в холодных бараках, полных тараканов и клопов, в крохотной грязной комнатке-клетушке, где приходилось ютиться всем вместе, тяжелый труд на заводе, невыносимая жалость к самим себе, богатым когда-то казакам, – все это вместе наполняло их скорбью, глубоко и навеки запрятанной под сердцем, и одновременно – темной ненавистью к советской власти.

Тамара, прижимаясь по ночам к мужу, первое время совсем не спала, а все ворочалась, боясь тараканов и клопов, которые вылезали из щелей крохотной комнаты и больно кусали спящих. На месте укусов по утрам они обнаруживали зудящие покраснения и вздутия. Она плакала и умоляла Павла бросить завод и искать землю, строить новый дом.

– Не хочу, – отвечал односложно он. – Зачем земля? Чтобы в колхоз вступать? Нет. К прошлому возврата больше нет.

А в другие дни на Тамару находило какое-то беспощадное отупение, она ни с кем не говорила, не отвечала, не ела, избегала смотреть родным в глаза – казалось, она теряла в такие часы рассудок. А затем, если кто-то пытался растормошить ее, она начинала рыдать и истошно кричать, и из криков ее были различимы лишь два слова: «Филиппок» и «Нюра». Она безмерно тосковала по оставленным детям, которые являлись ей в самых чудовищных кошмарах, разрезанные на части или умирающие от неведомых болезней. Она все держала их на руках и пыталась собрать из частей воедино, как распотрошенных кукол, но выходило все не то, не те дети, – и так она мучилась, пока не просыпалась в холодном липком поту. В один из таких дней, когда она выла и кричала, в беспамятстве раскидывая их немногочисленный скарб по комнате, Павел схватил жену и обеими ладонями сжал ее круглое лицо. Агафья, которая в такие минуты вжималась в стенку, придавленная воспоминанием о покинутых брате и сестре, с ужасом глядела на отца, не представляя, что он сделает. Казалось, он раздавит голову матери.

– Я вернусь за ними, ты слышишь? Слово дал – слово сдержу! Но сейчас куда их везти? Для чего?

– Я руки на себя наложу, вот увидишь! – скуля, выкрикнула Тамара, как будто не слыша его.

– Наложи! Давай, наложи! У тебя только два пути: убить себя или… терпеть и ждать. Но настанет день, когда я приеду за Нюрой и Филиппком и привезу их сюда, в наш новый настоящий дом. Но если ты убьешь себя, то ты никогда не застанешь этот день. Живи этим днем, думай о нем, и ты не заметишь, как – с Божьей помощью – он настанет.

Так началось примирение Тамары с тяжелыми обстоятельствами их новой жизни, в которой каждое утро и следовавшее из него неизбежное пробуждение ото сна, дававшего им на несколько часов забыть себя, напоминало безжалостное падение в пропасть – после всего того достатка, в котором они прежде существовали, нищета изымала смысл из работы, быта, чувств и самого их дыхания.

А все-таки незаметно, как бы перерождаясь и все более стирая из памяти подробности счастливого прошлого, они постепенно оживали, трудились, старались, и вот настало утро, когда и в их жалкой комнатушке впервые зазвучал заливистый смех.

Меж тем в соседних комнатках все прибывали люди, стоял постоянный шум, надоедливый плач маленьких детей, и Тамара, как-то не выдержав, недружелюбно, а даже с вызовом, обратилась к живущей за стенкой невзрачной женщине. Это была низкорослая коренастая рабочая, которая оставляла детей с девочкой-подростком лет одиннадцати, а сама работала на заводе вместе с мужем. В комнате их Тамара насчитала вечером около пятнадцати человек. Пятнадцати! Когда и вчетвером было тесно в этой каморке. Как они спали? Человек на человеке, даже под столом размещались люди.

– Почему к вам заселяют и заселяют людей? – спросила она у соседки, хоть и маленькой и худой, но все же жилистой женщины с большими руками и толстыми пальцами. Лицо ее было до того некрасиво и негармонично – лоб выдвигался вперед и нависал над парой косоватых глаз, а подбородок был длинным, как у старухи, – что Тамаре было больно смотреть на нее.

– А кто заселяет? – ответила соседка. – Это все наши родственники, едут из деревень, ищут работу в городе.

– То есть они не с завода? Но как же вы их принимаете? Ведь вам и самим спать негде!

– А куда же их денешь? Это все племянники мои, молодые, сильные, пусть устраиваются на заводы и в мастерские. Не выгонять же их. В колхозы не хотят, и их понять можно. Мы и сами так уехали.

Тамара была потрясена сердобольностью нищей полуголодной семьи, но говорить более ничего не решалась: на Ермолиных и так порой смотрели косо. Еще бы: они с Агафьей не работали, она сама все время плакала и вздыхала по брошенному дому, мужчины их получали бесплатное питание в столовой, а они с дочерью не голодали, потому как имели средства – накопления, увезенные Гаврилой. И хотя в распределителях в первое время было мало продуктов, с каждым годом их становилось больше. Да и много ли нужно было питания двум женщинам?

Первые зимние месяцы были до того тяжелы, что даже Агафья, когда-то поверившая Семену и тем идеям, что он вложил в нее, мысленно отреклась от всего и возненавидела советский строй.

– Погоди ненавидеть, – как-то сказал ей Гаврила, когда она в запальчивости проклинала революционеров, большевиков и самого Новикова, – не разобравшись. Как-то у тебя все быстро происходит: то любовь, то ненависть. А ненавидеть – оно всегда успеется, ты попробуй сначала понять. Агафья, вот знаешь что? Запишись в библиотеку, у нас кое-кто из ребят читает по ночам. Будешь читать